Тону в цветении жасмина

      Сыншик мучается вот уже несколько дней от зуда в руках. С того самого момента, как увидел ИХ вместе. Он ревнует. Глупо это отрицать.       Он уже сам себе признался, что, возможно, влюбился в Сыну. Но только себе. И больше никому. Он врет родителям и Хансэ, что этот зуд вызван новыми добавками для цветов, и они верят. Прячет покраснения на руках в рукавах толстовки, хоть и невыносимо жарко.       И темноволосый думает, что скоро все пройдет, ровно до тех пор, пока на месте покраснений не появляются шишки, которые ужасно болят. Сыншик не пойдет в больницу — слишком уж боится врачей и понимает, что все это как-то странно.       Часто Кан просыпается среди ночи, задыхаясь. Ему кажется, что его душит кто-то веревкой. Он даже чувствует кожей что-то, что стягивается тонкой прочной ниточкой на горле, лишая способности дышать.       Ему страшно.       Как-то на рассвете он чувствует, что боль в шишках усиливается. А затем видит, как те самые шишки на руках прорываются. Все руки в крови, и Сыншик что-то видит в ранках. Как позже выясняется — это ростки. Он не может в это поверить!       В его теле прорастает жасмин.       Последующие несколько недель ему приходится ходить в универ с повязками на руках. Он снова лжет всем вокруг, что это ожог плющом, просто обычная неосторожность. Однако Хансэ верит в эту отговорку с трудом.       Конечно же, Сыншик пытался найти эту «болезнь» в справочниках, но не искать же ее в сказках или цветочных энциклопедиях. Парень решил залезть в Интернет.       Ханахаки.       Смешно. Это же безумие, честное слово.       Какой врач ему поверит? Упекут в психушку, решив, что он «всадил» эти цветы себе сам.       Ростки жасмина растут. Медленно, но верно. Скрыть их уже непросто, и Сыншик начинает избегать людей — в университете появляется только со звонком и уходит мгновенно после него. Старается прятаться в оранжерее под замком, либо запирается дома.       И, однажды, Сыншик просто пропадает. Не ходит на пары, отсутствует в оранжерее. И дома дверь никто не открывает. Его нет нигде, где он обычно обитает. И Хансэ это беспокоит.       Он получает единственное, наверное, за последний месяц сообщение в катоке от друга:       

«Приди ко мне, пожалуйста. Мне нужно кое-что тебе сказать.»

      Он приходит сразу же, отпросившись с пары по-глупому в туалет. Стучит в дверь квартиры друга и терпеливо ждет, хоть и не может унять злость и неожиданную дрожь, вызванную страхом.       «Что же ты хочешь мне сказать, Шикки» — все, что вертится у него в голове.       Секунды ожидания превращаются в часы, а минута кажется вечностью.       Наконец дверь открывается и Хансэ видит Сыншика с настолько бледной кожей, будто парень прямо сейчас грохнется в обморок.       — Что с тобой… — шепчет До и без разрешения заходит в квартиру, ошарашенный видом друга. Он отмечает прекрасный свежий аромат жасмина. Привычный для Кана в последнее время, однако, ощущается он теперь приторно.       Они проходят в кухню, и Сыншик заваривает любимый чай Хансэ, накрывает на стол. Будто не было никаких переживаний, будто все как раньше.       — Это же не ожоги, да? — зачем-то спрашивает полу утвердительно сероволосый, хотя изначально знал ответ.       А брюнет молчит. Сидит, перебирает салфетку и молчит. Видно, что нервничает.       — Тогда что это? Можешь рассказать? Или недоверяешь? — он пытается сдержать свой напор, но не может. Уж очень долго он ждал ответы на эти вопросы.       И Сыншик просто начинает разматывать бинты, обнажая цветы.       — Это ханахаки. Очень редкая болезнь, которой болеют те, кто влюблен безответно. Цветы прорастают на теле, душат. Но самое страшное — они могут прорасти в сердце или заполнить легкие. У меня такая форма болезни. Пока что относительно легкая…       — Бред какой-то, — выпаливает сероволосый. — Цветы… Безответная любовь… Ты прикалываешься? Это не смешно.       Он знал, что ему не поверят. Сам бы не поверил. Парень не знает, что делать. Не знает, к кому обратиться. Просто от бессилия опускает голову, и слезы рвутся наружу, обжигая бледные щеки.       Хансэ теряется. Он бы и хотел поверить другу, но уж слишком все звучит нереально. Он решает отвлечь его каким-нибудь разговором:       — Ты знаешь, твои цветы уже почти зачахли. Я, конечно, хожу в оранжерею, поливаю, но… Кажется, лучше им не становится. — Нервный смешок. — А еще о тебе часто спрашивает твой дружок Сыну. Так ведь его зовут? Бесит меня.       Сыншик перестает всхлипывать, полностью затихает, а Хансэ столбенеет на месте: шею друга оплетают тонкие ветви растения и постепенно стягиваются.       — Охуеть… — все, что может выпалить он, потрясенный увиденным.       Они молчат. Долго. Ни один не может вымолвить и слова. Чай так и не тронут и давно остыл.       — Когда ты успел в него влюбиться? Он же болван!       — Я не знаю. Просто так вышло.