Онейроид

Вокруг тает темнота и появляется приглушенный электрический свет. Он мигает, словно от перебоев напряжения. Так бывает всегда, когда сон переходит во что-то иное, во что-то осознанное. Он превращается в клетку, из которой выхода нет и не будет. Внутри разгуливают голоса, эхом отражающиеся от стен, и их звук толкает так, словно они являются чем-то материальным. Голоса становятся криками – от боли, от удовольствия, и крики все громче и громче. В них тонешь. Их боишься. Они могут добраться до тебя… Но Дженсен знает, что это не так, потому что это не так, потому что этого не было… - Джен, проснись! – вакуум съедает этот звук. – Джен! – и снова тишина. Клетка становится все меньше, и уже слышны шаги, в голосах различаются отдельные слова и предложения. И после этого удушливой волной с металлическим привкусом и накатывает страх… ноги леденеют, руки дрожат. Сейчас они будут здесь, сейчас они войдут, еще немного – и они окажутся внутри, сломают все преграды, и до рассвета не дотянуть… - Джен! – воздух рассекает звонким и хлестким ударом, и щеку обжигает болью. Дженсена выкидывает из сна. – Опять?.. Дженсен встряхивает головой, пытаясь сфокусироваться на человеке перед собой. Сон медленно отступает. Полутемная клетка оказывается светлой квартирой, за окном уже светает, где-то неподалеку гремит мусоровоз, и Дженсен делает глубокий вдох. Рассвет. Все, что здесь и сейчас, - реально. А клетка и голоса… сон, снова кошмар. Дженсен чувствует привкус крови. Кровь хлюпает в носу. - Угу, опять, - отвечает он и рывком садится в кровати. – Я сейчас… - он старается не смотреть на Мэтта, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом. Быстро встает и идет в ванную. Ноги немного заплетаются, и Дженсен натыкается на все углы, прежде чем добирается до раковины и закрывает за собой дверь. Свет вспыхивает, реагируя на его появление. Дженсен, опираясь на раковину, наконец-то поднимает взгляд. Из зеркала на него смотрит бледный и испуганный человек, на лбу испарина, а носогубный треугольник измазан в крови. Губы тоже немного ею окрасились, и металлический привкус, наверно, из-за этого… а, нет. Дженсен сплевывает кровь. Снова в горле… до чего мерзкое ощущение… Хорошо, что он не смотрел на Мэтта. Ему бы не хотелось видеть на смазливой мордашке страх, а в голубых глазах – жалость. Эти приступы. Они никогда, должно быть, не прекратятся. Будут преследовать. Сны и кровь. Кровь и сны. Мэтт, конечно же, скажет, что ему следует посетить психоаналитика, но Дженсен не собирается кому-то рассказывать о том, что бушует в душе. О том, что забирается в его сны. Он сам в состоянии с этим разобраться. Однажды он вскроет собственный разум и выкинет из него все, что мешает. Однажды. Когда у него найдется мужество. Пока он не готов попрощаться с этим. Каждый кошмар – это часть его самого. Клетка – это он сам. Голоса – это его мысли. И сколько бы человек ни пытались помочь ему, он прощался с ними после первого же сеанса. Никто не может ему помочь, кроме него самого. Дженсен открывает кран с холодной водой и плещет ею себе в лицо, смывает с себя остатки сна и смотрит, как с рук и с лица стекает розоватая вода, разбавленная кровью. Когда оттенок красного исчезает, Дженсен поднимает голову и отворачивается от зеркала, нашаривает полотенце и наскоро вытирает лицо. Он приоткрывает дверь и громко спрашивает Мэтта: - Сколько времени? - Четыре утра, - мигом отзывается он и подходит к ванной. Останавливается по ту сторону двери и не решается пройти дальше, чтобы увидеть Дженсена. – Все… все в порядке? Тебе нужна помощь? - Нет. Все нормально, - Дженсен прикидывает, сколько ему еще осталось спать. Будильник прозвенит через два часа, а Мэтту и вовсе вставать только в десять утра… Он решается и выходит из ванной. – Я бы еще поспал, ты не против? - Нет, - Мэтт улыбается, но в его глазах остается настороженность, словно он все еще ожидает, что Дженсен истечет кровью. – Может быть, найдем тебе психолога?.. Или психиатра? Дженсен фыркает. Даже не психоаналитик на этот раз. Он проходит мимо Мэтта. Тот плетется следом за ним и продолжает говорить: - У меня есть знакомые мозгоправы, хочешь, я узнаю у них, что и как? Выберем самого хорошего. Джен, - не выдерживает Мэтт и кладет руку на плечо Дженсена, сжимает пальцы. – Ты можешь смотреть на меня, когда я с тобой говорю? Дженсен закрывает глаза и мысленно считает до трех, а потом оборачивается. - Мэтт, послушай, этот разговор между нами происходит уже в сотый раз. Я как-то жил с этим до тебя – и ничего, не умер. Так что давай закроем тему, - Дженсен видит, как Мэтт грустнеет. Господи, что за человек такой?.. Все эмоции на лице. Глазищи становятся огромными, и в них даже обиды или злости нет – только печаль из-за того, что Дженсен отказывается принять помощь. – Ладно, - не выдерживает он и обнимает Мэтта. Тот сразу же прижимается ближе, горячий, вкусно пахнущий, весь подтянутый и красивый. Дженсен думает, что Мэтт, наверно, ему действительно нравится, и стоит пойти на уступки хотя бы на словах. – Хорошо, ищи своего психолога или кого там еще… Психиатра не ищи, я не сумасшедший. - Обещаешь сходить к нему? – спрашивает Мэтт и утыкается носом Дженсену в шею. Становится щекотно. - Обещаю. Обещания нарушать нельзя. И Дженсен решает, что он сходит на одну встречу с любителем покопаться в чужих мозгах, а потом скажет, что психолог ему помог. Или наоборот – оказался некомпетентным… неважно. Это можно придумать потом. Зато сейчас Мэтт жарко и благодарно целует в плечо, шею, шепчет, что Джен молодец, обнимает еще крепче и тащит в кровать, приговаривая, что нужно еще немного поспать, пока есть время. Перед тем, как задремать, они занимаются лениво-тягучим, полусонным утренним сексом, и Дженсену так тепло и хорошо, что он окончательно забывает о своем кошмаре. В поцелуях не чувствуется привкус крови, а Мэтт отдается так легко, что мысли улетают далеко-далеко. Дженсен качается на волнах удовольствия, прижимается грудью к спине любовника, толкается медленно и спокойно, гладит твердый пресс. Стискивает в пальцах тугой бицепс. - Джен, так хорошо, - выдыхает Мэтт, и все чувства обостряются, неторопливый темп надоедает. Требуется только достижение разрядки, прошивающая тело вспышка, и Дженсен срывается, пока Мэтт быстро доводит себя рукой. Потом они все же засыпают, и будильник начинает звенеть слишком скоро. * В Сумеречной зоне Дженсен надевает темные очки и дергает повыше шарф, чтобы скрыть подбородок и рот. Шапку он надвигает ниже, почти до бровей, думая о том, что когда-то он этого не делал, чтобы не испортить прическу. Прическа. Хах. Теперь-то на неё плевать. Небо закрывают тенты, темно-синие и бордовые, и Дженсену каждый раз хочется найти палку и попробовать проткнуть плотную ткань. Посмотреть, что будет с людьми. Но он этого не делает. Он идет, прижимаясь к стенам, стараясь выбирать те, которые без окон. Сейчас еще рано, и у него есть все шансы выбраться без приключений. Он завидует Мэтту. Коэн сейчас валяется в постели. С высоты их этажа тенты остаются далеко внизу, и квартиру заполняет солнце. Интересно, а где раньше жил Мэтт?.. Он ни разу не звал в гости… но ведь Сумеречная зона – самый отвратительный район, хуже некуда. Или Амок? Амок тоже ужасный. Впрочем, когда они впервые встретились, Дженсен снимал комнату в Сопоре, и, может быть, Мэтт поэтому тогда и не приглашал его к себе… думал, что это незачем – хватит и того, что у Дженсена спокойное место для встреч. Дженсен слышит шаги за спиной и делает несколько глубоких вдохов. Не оглядываться. Не изменять темп. Ни в коем случае не меняться в лице. Кто-то приближается к нему и обгоняет, какой-то человек, закутанный в черный плащ, идет, ссутулившись и спрятав руки в карманы. Человек обгоняет и торопливо семенит перед Дженсеном, почти не отдаляясь от него. Дженсен различает бормотание. - Обогнать думал… хитрый какой… меня не обгонишь! Дженсена затапливает липкий и холодный ужас. Он старается поддерживать шаг прежним, думая только о том, что совсем скоро он дойдет до остановки и зайдет в автобус. Но человек продолжает бормотать, пугая Дженсена: - Я раз – и обошел его. Искал он меня… я тебе поищу, поищу, слышишь? Угрозы звучат почти что реально, и Дженсен на секунду задумывается о том, чтобы носить с собой нож. Ему страшно выходить из дома. Иногда ему везет, а иногда… иногда он натыкается на какого-нибудь одного психопата с бредом преследования. Впрочем, здесь они все такие, пора привыкнуть. Они слишком хорошо понимают, где находятся. Видят людей рядом. Видят в людях врагов. Господи, он раньше был недоволен Делирием. В Делирии они хотя бы не соображали, кто они и что происходит вокруг, ловили свои галлюцинации и все… не сравнить с Сопором, конечно, но лучше, чем здесь. Впереди начинает маячить остановка, тенты заканчиваются, и Дженсен, почти не задумываясь, переходит на бег. Сердце гулко бухает в груди, звук побежавшего за ним человека пугает до ужаса, а остановка оказывается вовсе не так близко, как он себе представлял… - Я нашел тебя! – кричит человек. – Стой! Ты все расскажешь! Что угодно расскажу. Только отстань. Споткнись и упади. Отвали. Дженсен бежит, шапка падает на глаза, мешая, шарф уже давно сбился. Он сдергивает очки, скользящие на переносице, крепко сжимает их в руке, и бежит, бежит, бежит. Топот за ним нарастает, но до полоски света остается всего ничего, и Дженсен делает последний рывок. Звук погони словно отрезает. Его сменяет гул проносящихся мимо машин. Дженсен оборачивается и тяжело дышит. Человек, преследовавший его, стоит, боясь подойти к свету ближе, чем на три метра, и жалобно смотрит на Дженсена. Облизать губы и прекратить смотреть ему в глаза. Прекратить. - Прости, - шепчет Дженсен, зная, что сумасшедший его не услышит. Но тот неожиданно кивает, пятясь назад, и скрывается в тени. Стук сердца отдается в ушах, и Дженсен на подрагивающих коленях доходит до лавки, падая на неё. Убирает в рюкзак шапку, шарф, очки. Он старается не думать о произошедшем эпизоде. Он никак не может привыкнуть. Ему до сих пор страшно. А еще – немного стыдно за свое поведение. И жалость. Жалость изнутри скребет, прорастает под кожей. Потому что в глазах каждого такого человека – страдание. Когда Дженсен приходит на работу, ему уже удается восстановить дыхание и абстрагироваться от своих мыслей. Он отключает голову и садится за свой стол, скидывает куртку на пол рядом, достает из рюкзака термос с кофе и цифровую рамку. Он ставит её сбоку, чтобы замечать мелькающие фотографии боковым зрением. Это всегда успокаивает и заодно избавляет от скуки. Хочется верить, что еще и заряжает позитивными эмоциями. Впрочем, в последнее Дженсен не верит. Он достает из ящика длинную и хлесткую струну, расправляет её. Закрепляет один конец в тисках, а второй притягивает к себе. Единственное, что осталось в этом мире настоящим, - музыка. Голос, инструменты, мелодии. Дженсен бережно баюкает струну в руках, выцарапывая ножом из нее грязь, въевшуюся между спиралями. Струне лет пятьдесят, не больше. Гитара совсем новая. Ему немного завидно. В мире, в котором больше не производятся музыкальные инструменты, все новое очень ценится. Дженсен продолжает вычищать струну. Закончив, он принимается за новую. До конца рабочего дня остается два часа, и у него звонит телефон. Кинув взгляд на экран, Дженсен вздыхает. - Да, Мэтт. - Я нашел тебе психолога, - трубка взрывается радостной болтовней. Хотя, конечно, по сравнению с Джаредовской болтовней это так – сухое информативное сообщение… Джаред давно не звонил… – Точнее, он называет себя фониатром, он работает с психосоматикой и еще чем-то, я не уточнял, потому что не понял бы. Но Джен, он действительно классный специалист, ты должен сходить к нему. - Я схожу к нему, - послушно отвечает Дженсен, прижимает телефонную трубку щекой к плечу и встает со стула, чтобы вымыть руки. Пальцы почернели от многолетней пыли и грязи, от оксида, покрывавшего металл. - Он ждет тебя в пять. - Что? – Дженсен останавливается как вкопанный. – У меня работа до шести. - Тебя отпустят, - убежденно отвечает Мэтт. – Я пришлю тебе адрес. Он принимает совсем недалеко от твоей работы. - Почему я должен к нему идти? – раздражение медленно разгорается. - Джен, ты обещал, - в голосе Мэтта звучит обида, и Дженсен сдается. - Ладно. Отпрошусь пораньше и схожу. Но если он мне не понравится – я сразу уйду. - Понравится, - успокаивает Мэтт. – Удачи. - Угу, - Дженсен аккуратно убирает телефон в сторону и включает кран с холодной водой. …Адрес, который прислал ему Мэтт, не приходится долго искать. Дженсен проходит по Центру минут пять и упирается в двухэтажный дом, выглядящий коротышкой среди окружающих его небоскребов. Дом невысокий, но длинный, и Дженсен угадывает в нем несколько офисных помещений на первом этаже и череду комнат на втором. В окнах изредка мелькают люди. Выбросив так и не закуренную сигарету с обкусанным фильтром в урну, Дженсен выдыхает и идет к дверям. Фильтр весь изжевал, но так и не закурил. Пока можно держаться. Только неизвестно, зачем… раньше нужно было беречь дыхалку, а теперь какая разница, что с ней будет? Но что-то все равно не дает поджечь тонкую бумагу, обертывающую табак, и вдохнуть царапающий горло дым. Если бы кто-то сказал, что его останавливает надежда, Дженсен бы рассмеялся. Он вспоминает, что давно не смеялся… Дженсен заходит в дом. На нем нет ни одной вывески, и секунду он сомневается, правильный ли адрес дал ему Мэтт. Но перед ним оказывается стойка рецепции, и Дженсен проходит вперед. Он называет свое имя, и светловолосый парень выдает ему разовый пропуск, указывая в сторону нужного коридора. Дверь с табличной «М.Коллинз» находится без труда, и Дженсен коротко стучит в неё. - Проходите. Он толкает дверь и оказывается внутри. Перед взглядом тут же расстилается карта города, и Дженсен замирает. Он не видит никого вокруг, смотрит только на стену перед собой, пока не различает негромкий голос, раздавшийся сбоку: - Занятно, не правда ли? Дженсен замедленно поворачивается, с сожалением отрывая от карты взгляд. - Не думаю. Просто… необычно. Перед ним стоит мужчина, возможно, его ровесник, а может, и немного старше. Дженсену на секунду кажется, что видит карие глаза, и он инстинктивно отшатывается. Незнакомец делает шаг вперед, и Дженсен чувствует, что от сердца отлегло. Теперь, когда этот человек вышел из тени, видно, что радужка синяя. - Необычно, - соглашается мужчина. – Но никто и никогда не показывает цветные карты. Только черно-белые. Они выглядят сухими и чисто информативными. Цветная отражает положение вещей гораздо точнее. Меня зовут Миша Коллинз, - он протягивает ладонь, - а вы… - Дженсен Эклз, - не дожидаясь, пока врач озвучит его имя, Дженсен хватает его руку и чуть сжимает. – Не понимаю, что она точнее отражает. Она… - Пугает, - подсказывает Коллинз. – Присаживайтесь. Дженсен садится напротив карты и безотрывно смотрит на неё, пока Коллинз продолжает рассказывать: - Центр – черно-белый, какой он и есть. И все пути сообщения, ведущие к нему, таких же цветов. Вы знаете, почему Сумеречная зона вся в бордовых, синих и черных тонах, мистер Эклз? - Потому что там повсюду тенты такого цвета. - Нет. Потому что люди видят все именно таким. Тенты служат лишь для того, чтобы четко разграничить кварталы. К тому же люди привыкают к ним с самых первых лет, начинают бояться других цветов. И страх не дает им выйти прочь. Где вы живете? - В Сумеречной, - мрачно отвечает Дженсен. – Дурацкое место… - Где бы вы хотели жить? – заметив движение, Дженсен наблюдает, как Коллинз, севший напротив него, берет со столика между их диванами большой блокнот и ручку. Какой он фониатр… такой же психолог, психиатр и психоаналитик, как и остальные шарлатаны. Просто узкой специализации. - В Сопоре, - нехотя отвечает Дженсен. – Я там раньше жил. - Сопор означает беспамятство, - Коллинз внимательно наблюдает за его лицом. Синие глаза словно выжигают дыры. – Вам действительно приятно жить среди тех, кто не может осознать себя? Осознать то, что их окружает… мистер Эклз? - Дженсен, - недовольно морщится он. – Называйте меня Дженсен. Мне везде неприятно жить. Просто в Сопоре было спокойно. - Что ж, - кивает Коллинз, - мне ясна ваша позиция. Сопор на карте светло-серый и переливается как фольга. Дженсен думает, что этот цвет действительно подходит району. Безликий. Безобидный. Никакой. И вправду – беспамятство. Делирий нарисован ярко-оранжевым, Аменция – розово-персиковая, обманчиво мягкая и безобидная. Амок – кроваво-красный, и Дженсена передергивает при взгляде на него. - А где вы живете? – Дженсен из вежливости решает поддержать разговор. - В Онейроиде. Взгляд взлетает вверх – туда, где на карте расцветают ядовито-зеленые и блестяще-фиолетовые цвета, где переплетаются то ли языки колдовского пламени, то ли узоры, где за всем этим можно найти драконов, вспышки, причудливых существ… - В Онейроиде? – Дженсен широко распахивает глаза. Смотрит на Коллинза, но тот лишь пожимает плечами: - Что-то не так? - Просто… - Дженсен теряется. Онейроид – то место, где мало кто хочет оказаться. Никто не желает быть частью галлюцинаций какого-то человека, ходить по улицам, зная, что кто-то принимает тебя за какую-то сказочную тварь, или за дерево… или еще за кого… - В Онейроиде страшно. И хуже всего. - Вовсе нет, - Коллинз коротко мотает головой. – Страшно в Амоке. Страшно в Деменции. - Почему страшно в Деменции? Там же все… - Там все теряют разум, - Коллинз вздыхает. – Они становятся как дети… и ничем уже не поможешь. Распад психических функций. Слабоумие. Туда отправляют очень многих. Однажды этот район заполонит все вокруг, когда мы все станем слишком старыми и слишком глупыми, чтобы работать, общаться, поддерживать видимость общества. - Вы странный, - заключает Дженсен. Он наконец-то отрывает от карты взгляд и ищет в комнате часы. Не найдя их, он задирает манжету рубашки, чтобы посмотреть время. Полшестого. У него еще около часа… - Но я пришел сюда не о картах говорить. - Верно, - кивает Коллинз. – Расскажите, что произошло. - Нет. Коллинз приподнимает брови, но Дженсен лишь с насмешкой смотрит на него. - Я не рассказываю это, - Дженсен закидывает ногу на ногу, - даже не собираюсь. Давайте, лечите – как угодно, хоть разговорами по душам, хоть наложением рук. Но я не рассказываю первым встречным то, что произошло. У меня просто пропал голос. Я не могу кричать и не могу петь. Иногда горло словно сжимается, и я даже говорю с трудом и очень тихо. Вот и все. - Мэтт говорил, что вам снятся кошмары, - медленно произносит Коллинз. Кажется, он не удивлен ответом Дженсена. Или просто хорошо скрывает эмоции. - Да, мне кое-что снится, - Дженсен кивает. – Отголоски того, что было. Никакой конкретики. - И у вас идет кровь из носа, когда вы просыпаетесь. - Не всегда. В горле тоже кровь. Мне говорили, что десны кровоточат. Некоторое время они просто молча сидят и смотрят друг на друга. Дженсен думает, что предыдущие специалисты, у которых он был, хотя бы пытались развести его на диалог. Улыбались и усиленно старались вызнать хоть что-то. Втереться в доверие. Быть обаятельными. А этот Миша Коллинз просто сидит и смотрит на него каким-то понимающим взглядом. Только он не понимает. Ничего не понимает. А потом происходит странное: врач обнажает зубы в улыбке, и его глаза теплеют, от их уголков разбегаются лучики. Дженсен замирает. Он давно не видел улыбок. Таких улыбок. Мэтт скалится совсем по-другому. Джаред не звонит. - Тогда оставим этот разговор на следующий раз, - мягко говорит Коллинз. Дженсен хочет ответить, что следующего раза не будет, но молчит. Он снова нервно смотрит на время. Стрелка приближается к половине седьмого. – Расслабьтесь. Я ничего не буду делать против вашей воли. В том числе и говорить, - Коллинз по-кошачьи грациозно поднимается на ноги, обходит Дженсена кругом и оказывается за его спиной. Дженсен чувствует, как по обе стороны от его головы опускаются на спинку дивана локти, а дыхание при каждом слове касается макушки: - Постарайтесь сейчас ни о чем не думать, Дженсен. Просто откройте рот и тяните звук «а». Что-то новенькое. Дженсен подчиняется. Закрывает глаза и тянет этот звук. Тихо, вполголоса, потому что не может громче. На его шею ложится ладонь, к его виску прижимаются пальцы. Голос Миши опускается на полтона и журчит рядом с ухом: - Забудьте все. Есть только вы. Вокруг вас пустое пространство, полное света. Вы стоите на краю солнечной рампы и поете тысячами голосов… Голос убаюкивает, и Дженсен отрывается лишь на то, чтобы сделать глубокий вдох, и продолжает тянуть звук. В ушах начинает шуметь океан, превращаясь в хор, и собственный голос кажется все громче. Горлу горячо, словно на нем согревающий компресс, а телу легко. Дженсен не понимает, когда это все заканчивается. Он просто открывает глаза, а Коллинз уже сидит напротив него. Сколько прошло времени, пока он пытался прийти в себя?.. Дженсен нервно смотрит на часы. Семь… семь. Его прошибает холодный пот. Слишком поздно. - На сегодня сеанс закончен? – быстро спрашивает Дженсен, ожидая, что Коллинз начнет прощаться. - Нет. - Как нет? – Дженсен удивленно смотрит на него. - Мы еще не обсудили то, что вы чувствовали, - спокойно отвечает Коллинз. – Почему вы все время смотрите на время, Дженсен? У вас назначена встреча? - Нет, - буркает Дженсен. - И все-таки? – настойчиво спрашивает Коллинз. – Что вас беспокоит? Дженсен тяжело смотрит на него. - Мне надо возвращаться домой. С каждым часом психопаты на моей улице становятся все безумней и агрессивней. Я не хочу возвращаться слишком поздно. - Я провожу вас. Дженсен пытается найти в виде Коллинза хоть что-нибудь, что намекнет на сарказм, но ему это не удается: похоже, врач действительно собирается проводить его до дома, как школьника. А потом вернуться обратно на остановку и отправиться в свой Онейроид. - Не надо меня провожать, - фыркает Дженсен, - вы меня путаете с ребенком, мистер Коллинз… - …Миша. - Миша. И что, - Дженсен не удерживается от смешка, - у вас в Онейроиде по ночам не гуляют ненормальные? - Они любят ночь, - Коллинз пожимает плечами. – Но мне не приходит в голову считать их ненормальными. Границы нормы и безумия слишком размыты. - С чего бы это? – Дженсен поднимает бровь. – Очень даже четко очерчены. Психи не могут выйти за цветовые границы района. У психов карие глаза. Вот и все. - Но их больше, - возражает Коллинз. – Может быть, это мы психи и чего-то не видим и не понимаем. А они как раз нормальны. И им хватает ума не уходить далеко от домов, чтобы найти себе трудности или проблемы. - Бред, - бурчит Дженсен. – Давайте уже, начинайте свои разговоры и обсуждения. - Хорошо, - Коллинз кивает, - а потом я провожу вас. Они еще битый час обсуждают ощущения Дженсена, и под конец разговора он звереет. Он уже описал этому идиоту все, что чувствовал, весь этот свет и странные ощущения. Он уже почти согласился, что его голос во время транса (или что это было такое?) стал сильнее. Но проблема в том, что он был именно в трансе, или под гипнозом. В обычном состоянии он не сможет громко крикнуть или запеть. А даже если сможет – толку от этого не будет. Он не вернется на сцену, его никто не возьмет. Он упустил возможность зарабатывать пением, приобрел дурную славу в кабаре и теперь может только чинить музыкальные инструменты. Дженсен постоянно думает о том, что больше никогда и ни в чем не согласится с Мэттом. И обещать ему ничего не будет. Этот сеанс превращается в пытку, в бесполезную трату времени. А Коллинз спокойно выспрашивает и выспрашивает, словно наслаждаясь раздражением Дженсена. И все чаще зовет по имени, и его голос звучит все более и более интимно. Это тоже бесит. Его клеят, словно восьмиклассницу. Когда часы показывают девять, Коллинз наконец-то говорит, что сеанс закончен, и Дженсен с облегчением выдыхает. Он подскакивает с места, надевает куртку, закидывает за плечи рюкзак. Мыслями он уже в Сумеречной зоне, крадется к своему дому и пытается прикинуться сумасшедшим, чтобы к нему никто не пристал. В реальность его возвращает голос Коллинза: - Подождите, я должен запереть кабинет. Дженсен! - Что? – Дженсен уже направляется по коридору к выходу, но оборачивается. - Если я сказал, что вас провожу, это значит, что я вас провожу, - терпеливо разъясняет Коллинз. Он наконец-то закрывает дверь и быстро подходит к Дженсену. – Пойдемте. Дженсен молча проглатывает невысказанную реплику. Ладно. Пусть идет. В конце концов, сам будет разбираться с проблемами, если встретит на своем пути психопата. Они не перекидываются ни словом, пока едут к Сумеречной зоне. Трясутся в автобусе, держась за поручни, сталкиваются локтями, когда транспорт резко тормозит. Свободных мест полно, но они все равно стоят. Коллинз смотрит в окно на проплывающие дома и пустые парки, а Дженсен украдкой следит за ним. Он не понимает, почему врач захотел проводить его. Настырный. Он – настырный, - решает для себя Дженсен. Другого объяснения нет. Или у него слишком мало клиентов, и он хватается за любую возможность заработать. Они выходят на остановке Дженсена и заходят под тенты. Коллинз идет, спрятав руки в карманы серого пальто, и его движения непринужденные, словно он прогуливается по центральному парку. Шарф небрежно замотан – для красоты или для тепла, но уж точно не за тем, чтобы скрыть лицо. Дженсен же старается быть к нему поближе, словно Коллинз сможет его защитить. Он уже слышит знакомое бормотание. Утренний незнакомец как будто почуял его. - Вернулся… снова вернулся… хочешь испугать меня? Не получится. Я не из таких. Я таких, как ты – раз! – и все. Так что даже не пробуй. Дженсен резко хватает Коллинза за локоть, держится за него. Машинально, инстинктивно, в поиске защиты. Он видит утреннего сумасшедшего, выглядывающего из-за угла. Ему становится страшно, страх с гнилостным запахом облапывает все внутренности. - Ты боишься его? – негромко интересуется Коллинз, и Дженсен кивает, не в силах выдавить ни слова. – Жди здесь. Он отлепляет от локтя пальцы Дженсена и уверенно идет к сумасшедшему. Тот, завидев приближение Коллинза, начинает говорить громче: - А, подмогу привел… не думай, что… - он проглатывает окончание фразы, когда Коллинз становится напротив него. Дженсен смотрит на них, холодея от ужаса и просчитывая варианты бегства. Рвануть к остановке и заснуть на лавочке. Или в Центр, лучше уехать в Центр. Спать можно в автобусе. Или на работе. Да, лучше на работе… - Мы хотели предупредить тебя, - неожиданно серьезно говорит Коллинз психу. – За тобой следят. Вон те, - он указывает на столпившихся неподалеку сумасшедших, с виду спокойных, и Дженсен вытаращивает глаза. - Точно, - сумасшедший зачарованно смотрит на Коллинза. – Они. Спасибо! – это он уже кричит Дженсену. Забыв о них, он кидается в сторону и следит за теми, на кого показал Коллинз. Дженсен приближается к врачу. - И что это было? Зачем ты с ним говорил? - А отчего бы мне с ним не поговорить? – Коллинз снова прячет руки в карманы. – Он человек, и коммуникативная способность – одна из его основных. - Но он же… чокнутый, - Дженсен хмурится. – И преследование ему мерещится. - Я не переубеждаю бредовых больных. Дженсен уже видит свой дом. Они доходят до него и застывают у подъезда. Дженсен колеблется, не зная, стоит ли приглашать Коллинза к себе в квартиру. Мишу. Он сказал называть его Мишей, - вспоминает Дженсен. Его мысли снова возвращаются к тому, как легко Миша общался с сумасшедшим. - Научишь меня говорить с ними? – криво усмехается Дженсен. - Сразу после того, как научу петь, - улыбается Миша. Опять эта улыбка. Дженсен уже хочет пригласить врача к себе на чай, но Коллинз говорит: - Мне пора. До встречи, Дженсен. Приходи завтра. - Хорошо, - Дженсен чувствует, что смотрит на Мишу тем же зачарованным взглядом, каким на него смотрел психопат. И понимает, что действительно завтра придет. Не потому, что обещал. А потому, что ему интересно. Ему чертовски интересно…