Онейроид

Джаред перезванивает вечером, и Дженсен долго с ним разговаривает, хотя и не любит телефонную болтовню. Он привык видеть собеседника, он привык наблюдать за мимикой, он привык улавливать настроение, считывая его с жестов и поведения. Телефон передает только голос, а голос может соврать. Нет, Дженсен не думает, что Джаред сейчас лжет, рассказывая о том, как его перевели в другой отдел, и теперь он наделен невероятной властью, по его словам. Но он не хочется говорить – так… - Я просто управляю разумами людей, - захлебывая от восторга, делится Джаред. – Нет, правда, ты только представь: вот открываешь ты газету и что видишь? Картинки и заголовок. Я теперь правлю все эти заголовки и подбираю картинки! Абсолютно все это проходит через меня! Вот купишь свежий выпуск Грёз завтра – и увидишь, там уже моя работа будет! - Джа, - Дженсен вздыхает, - никто не покупает Грёзы. И я не буду. Он, конечно, врет. Он обязательно купит этот выпуск, чтобы посмотреть, что учудил Джаред. И Падалеки это понимает, но все равно начинает делано возмущаться и говорить, что их одержимость дефицитом деревьев совершенно надуманная. Деревьев еще полно, и никакие планшеты и интернеты не заменят бумажную продукцию. Вот книги – книги да, тратят нужные человечеству ресурсы, поэтому книги теперь только электронные. А газеты… да кто посмеет отменить газеты? Особенно сейчас, когда Джаред добился таких успехов в Грёзах? - А ты чего звонил-то? – наконец-то вспоминает Джаред, зачем именно набрал номер Дженсена. – Что-то случилось? Мэтт опять что-то учудил на пару с Робом? - Он вообще никогда не чудил, - удивляется Дженсен, - с чего ты взял? - Ни с чего, - слишком жизнерадостно отвечает Падалеки. – Просто предположил. - Ты общаешься с ними, - Дженсен знает, что голос звучит слишком убито. – И знаешь, почему Мэтт сбежал. - Не знаю, - Джаред поражается очень натурально. – А что, он сбежал? Да ладно, вернется, куда он денется от своего персонального божества. - Не божество я больше для него, - огрызается Дженсен. – Давай встретимся? Дженсен почти физически чувствует напряжение Падалеки, его сомнения, его нежелание видеть Дженсена. Джареду он больше не нужен. Мэтту он больше не нужен. Родителям он не нужен уже много лет. А больше никого и нет. Дженсен готов завыть. Он один. Вокруг – темнота, вокруг – пусто, вокруг – клетка, вокруг – толпы сумасшедших, опасность, страх, панические приступы, вокруг нет ничего, что могло бы удержать на плаву, вокруг нет никого, кто мог бы подать руку, вокругвокругвокруг… - Давай, - голос Джаред прерывает зациклившиеся в круг размышления, и Дженсен делает глубокий вдох, хватает воздух, больше, еще больше, кислорода мало, словно кто-то сжал горло, кислорода не хватает, легкие словно перестали работать, кислорода не хватает, и наступает темнота, кислорода не хватает, и сердце не качает кровь. – Дженсен! Джей! ДЖЕЙ! Дженсен находит себя на полу, а рядом с ним кричит телефонная трубка голосом Джареда. Он подтаскивает её к себе и не может выдать не звука. Горло не подчиняется, голоса снова нет. Дженсен открывает и закрывает рот, а трубка продолжает трещать: - Дженсен, что случилось? Опять, да? Голоса нет? Дженсен! Стукни два раза, если ты в порядке, иначе я сейчас приеду! Дженсен слышит на заднем фоне женский голос. Женский. У Джареда кто-то есть. Поэтому он больше не хочет встречаться с Дженсеном. У него нет на это времени. А может, там где-то рядом и Мэтт с Робом, наверно, они друг друга любят, раз проводят столько времени вместе, и Мэтт ушел, потому что… - ДЖЕНСЕН! Я еду. Удар. Другой удар. Два удара – чтобы сказать, что все в порядке. Это самое большее, что может сделать Дженсен, чтобы оградить себя от лицемерия. Если бы Джаред приехал, то он непременно бы сделал вид, что ему есть дело до Дженсена. Не надо. Так – не надо. Лучше в одиночестве. В самом одиноком одиночестве, сводящем с ума одиночестве, гордом и бесполезном. - Хочешь, я все-таки приеду? – Джаред явно успокаивается, в его голосе сквозит облегчение, и Дженсен находит в себе силы заговорить. - Нет, - шепчет он. - Нет, правда, давай приеду, я буду у тебя минут через сорок, могу остаться на ночь… - Нет! – и заорать не получается. Не надо! Не приезжай! Не хватало еще твоей жалости и подачек! Сиди со своей девушкой, общайся дальше с Мэттом и Робом! А Дженсен проживет один. Одному – проще. - Ну ладно, - Джаред делает вид, что расстраивается. – Давай встретимся послезавтра. Я после работы тебя встречу. - Нет. - Что ты там говоришь? Не слышу, - Джаред смеется. У него каким-то образом это выходит необидно, хотя любому другому человеку Дженсен за такие шутки расквасил бы нос. – Ладно, послезавтра у твоей работы. Дженсен слушает короткие гудки и начинает придумывать, как ему уйти с работы незамеченным, чтобы не встречаться с Джаредом. Он возвращает трубку на базу и думает о том, что стоит отключить городской телефон. У него уже нет денег на оплату абонентских счетов, а если он хоть раз просрочит квартплату, то его переведут в самый дешевый район, куда сгоняют всех, у кого больше нет средств к существованию. Его переведут в Амок. И он там недолго продержится: его могут убить в первую же неделю. Он будет носить с собой заточку или нож, но кто-нибудь подкрадется со спины и ударит по голове – так, что сразу отключишься. И все. Дженсена Эклза больше не будет. Дженсен понимает, что у него был приступ, только когда засыпает. Он понимает, что отключился, потеряв сознание, и слышал крики как в своих кошмарах. Он раньше думал, что все это только сны, но после сегодняшнего дня стало кристально ясно: кошмары просочились в этот мир. Они прошли, как через портал между измерениями, и оказались здесь, в настоящей реальности. Теперь от них нельзя будет скрыться нигде. * Дженсен пропускает следующий сеанс у Коллинза, потому что не знает, о чем с ним говорить и как себя вести, он пропускает и последующий, потому что около работы его караулит Джаред. Дженсен пытался придумать, как избавиться от друга, если он ему все еще друг, но так и не смог. В конце концов, - говорил он себе, - может быть, это и не такая уж плохая идея – встретиться с Джаредом. Может быть, - убеждал он себя, - во время того разговора Джаред был искренен. И Дженсену все только померещилось. Поэтому, заметив долговязую фигуру, он мысленно собирается с силами и выдавливает из себя улыбку, машет рукой. Джаред это замечает и оказывается рядом в несколько шагов, сжимает в медвежьих объятиях. Держит крепко, хлопает по спине. И вроде бы не притворяется, а действительно рад видеть. Трещит про то, как давно не видел, трясет за плечи, лицо становится из восторженного озабоченным: - Ты плохо выглядишь. Все хорошо? Или это из-за Мэтта? Но он же вроде тебе не особо нравился? - Он мне нравился, - Дженсен лениво отмахивается от огромных и горячих ладоней Джареда. – Я хорошо выгляжу. Пошли, сядем куда-нибудь. Всю дорогу к кофейне Джаред безостановочно говорит о какой-то ерунде, и Дженсен впитывает его радость, его хорошее настроение, его нескончаемую энергию. Он забывает обо всех своих мыслях за последние два дня, словно их и не было, и наслаждается общением с другом. Может быть, они действительно слишком давно не виделись. Может быть, Дженсену действительно не хватало этого огромного и шумного парня. Он лениво отвечает Джареду, но больше слушает. Ему нравится его слушать. Наблюдать, как Падалеки машет длинными руками, трясет лохматой головой, сверкает глазами. Когда они оказываются в кафе и Джаред замолкает, впившись взглядом в меню, Дженсен коротко и сухо говорит, что Мэтт ушел. А сам Дженсен стал ходить к какому-то то ли фониатру, то ли психологу. И вроде как помогает. Рассказывая об этом, он вспоминает, чем закончилась последняя встреча с Мишей, и думает, что, скорее всего, они больше не встретятся. От этого становится немного горько. Ведь у него только начало получаться восстанавливать голос, он только был готов к тому, чтобы все рассказать… Дженсен чувствует себя свободно. Он привычно начинает жаловаться на то, что ему страшно ходить по Сумеречной зоне. Что все вокруг – гребанные сумасшедшие, которых нужно изолировать от нормальных людей. - Дженс, - Джаред морщится, - ты опять за свое? - А что? – Дженсен начинает заводиться. – Они – больные. Больные не должны контактировать с нормальными. - Со здоровыми, - поправляет Джаред. – Ты уж определись. Либо они больные, а мы здоровые, либо они сумасшедшие, а мы нормальные. Хотя я склоняюсь к мысли, что мы все нормальные, просто они немного другие. - Они больные, - упорно гнет свою линию Дженсен. – У них проблемы с головой, разве это не достаточное основание для того, чтобы изолировать их? Я бы хотел жить в Центре. Я больше не могу существовать среди кареглазых. - В Центре живет либо правительство, либо содержатся тяжелобольные. В первую категорию ты не попадаешь к сожалению, а во вторую – к счастью. И, Дженсен, - Джаред морщится, - я очень надеюсь, что ты больше ни с кем подобные разговоры не ведешь. Ладно я, я привык уже, но остальные не воспримут это нормально. Это расизм, Дженс. И пожалуйста, завязывай с этим. Как только ты перестанешь себя настраивать против них, ты сразу почувствуешь, что стало легче. Они такие же, как мы, просто надо найти к ним подход. Дженсен не сразу понимает, что Джаред говорит слишком эмоционально. Не так, как всегда. А так, словно это касается его лично. - У тебя кто-то есть, - доходит до него, - кто-то из кареглазых. - Да, - Джаред мрачно смотрит на него, - её зовут Женевьев. И поверь, она нормальнее многих. Так что – я еще раз прошу тебя пересмотреть свои взгляды. Твой страх не доведет тебя до добра. Попробуй это обсудить со своим психологом. - Не обсужу, - буркает Дженсен. У Джареда есть кареглазая девушка. Чокнутая красотка из Делирия. И как он с ней живет, если у неё не все дома? Как он сосуществует с психопаткой? - Почему? - Потому! – раздраженно бросает Дженсен. – Все, финита ля комедия, я больше не хожу к нему. - Но ты же говорил, что есть успехи… - А потом я переспал с ним. Доволен? – Дженсен гневно раздувает ноздри, а Джаред смотрит побитым щенком. – Все. После этого я к нему не вернусь. Не думаю, что у Коллинза есть мой номер, да и не станет он меня разыскивать. У меня больше никого нет в этом городе, кроме тебя. Хотя, - Дженсен сужает глаза, - у тебя теперь есть какая-то красотка. Не до меня тебе теперь. - Дженсен, - Джаред облизывает губы, сжимает пальцы в кулак, снова разжимает. Раздумывает, взвешивает каждое слово. – Неважно, кто у меня есть и кого нет. Я был твоим другом, им же и остаюсь. И со стороны твоего… как его зовут? - Миша. Миша Коллинз. - Со стороны твоего Коллинза было не слишком профессионально переспать с тобой, но разве это повод прекратить походы к нему? Это раньше врачам нельзя было заводить отношения с пациентами. Теперь этого табу нет. Так что я не понимаю, что тебя смущает. Если у тебя нет денег, я могу одолжить, я же теперь круче главного редактора, - с горячностью заявляет Джаред. – А хочешь, переезжай ко мне? - И жить с тобой и твоей девчонкой? Нет уж, спасибо. - Дженс, - Джаред смотрит почти что жалобно. – Пожалуйста, вернись к своему психологу. Или, хочешь, я найду нового? Ты плохо выглядишь. Тебе нужна помощь. - Мне ничего не нужно, - Дженсен ядовито улыбается и вспоминает улыбку Миши. – Спасибо за приятно проведенный вечер. Раз ты такой щедрый – оплати счет сам. - Да блядь, Дженсен! – Джаред хватает его за руку. Злой. – Сядь и ешь. Еще даже десерт не принесли. Успокойся. - Иначе что? – Дженсен закатывает глаза и вырывает запястье из длинных пальцев Падалеки. - Иначе отрублю тебя и притащу к психиатру сам. - Притащишь к кому? - К кому слышал, - бормочет Джаред. – Ты сейчас ведешь себя не намного адекватней больных, которых ты ненавидишь и боишься. Дженсен молчит остаток вечера, отделываясь короткими «да» или «нет» и позволяет Джареду проводить его до дома. Этот огромный и сильный человек никого не боится, - думает Дженсен. Падалеки даже не обращает внимания на шизофреников, сбивающихся в стаи, просто идет вперед и разглагольствует, немного злясь на молчание Дженсена. Впихивает его в подъезд и уходит. Дженсен чувствует себя странно. Он… он скучает по Мише. Потому что Миша – лучший психолог из всех, кого он видел. Только ему теперь стыдно смотреть в глаза. Но Дженсен все равно почему-то не удивляется, когда Миша звонит ему на следующий день. На экране телефона – незнакомый номер, но Дженсен, несмотря на это, берет трубку и слышит уверенный и веселый голос: - Дженсен? Что-то случилось? Почему ты перестал ходить? - Я… - Дженсен пытается придумать достойный ответ, но не выходит. – Откуда у тебя мой номер? - Его мне дал Мэтт, - тон Миши становится осторожным, - еще давно… когда он в первый раз записал тебя ко мне. Но сейчас не об этом. Ты сегодня придешь? - У меня нет денег, - наугад бросает Дженсен, надеясь, что тогда ему не придется снова приходить к Коллинзу и краснеть перед ним. - Приходи просто так, - улыбка Миши словно просвечивает сквозь экран, бежит по телефонным проводам, разносится через вышки сотовой связи. – Я не хочу брать с тебя деньги. - Я отдам, - мрачно говорит Дженсен. - Не надо, ладно? Просто приходи. Я хочу вернуть тебе голос. Расплатишься песней, ага? - Ага, - Дженсен вздыхает. Как же. Песней. Вряд ли он когда-нибудь сможет запеть. * Дженсен снова начал ходить на сеансы к Мише каждый день. Каждый. Будний. День. По выходным он просто сидит в квартире, спит, ест, лениво смотрит телевизор или читает книги. Он даже купил несколько выпусков Грёз, чтобы оценить работу Джареда. Он пролистал страницы, но взгляд так и не зацепился ни за один заголовок. В голову упорно лезли слова Падалеки о том, что Дженсен похож на больного. На сумасшедшего. Заголовки и картинки обычно не действуют на тех, у кого не все в порядке с головой. Кажется, пару (или пару десятков?) лет назад проводился эксперимент, в ходе которого собрали больных с самыми разными расстройствами. Им показывали короткометражные фильмы, давали читать газеты, рассматривать рисунки. Люди чувствовали скуку, злость, раздражение, сонливость – в зависимости от того, чем они страдают. И исследователи решили, что привычное искусство не действует на сумасшедших. Им предлагали самим что-нибудь написать или нарисовать. В результате их рассказы никто не сумел понять, а художества выкинули как не имеющие ценности. Решили, что они не способны к творчеству. А потом им включили музыку. Разные жанры, разные времена, голоса, языки… Сумасшедшие замирали и прислушивались. Впитывали в себя ноты, мелодии, становились очень внимательными. Музыка – единственное настоящее, что осталось в этом мире. Она не пытается навязать какую-то точку зрения, не пытается привить определенные взгляды. Она просто… звучит. Выливается чистой энергией, чистой эмоцией, воздействует на кого угодно. Будь ты дебил из Деменции, будь ты психопат из Амока, - неважно. Торчки из Онейроида перестают ловить свои галлюцинации. Хотя, наверно, нет. Они продолжают их видеть, только в них вплетается музыка. А может, они думают, что они и есть музыка? Ведь мало кто из них ощущает себя в видениях человеком… Сумеречники перестают думать, что за ними кто-то следит. Дженсен вспоминает то время, когда пел. Ему тогда море было по колено. Все было легко. Не было страха, не было постоянно сопровождающего ужаса. Да, ему не нравились эти ненормальные, но он насвистывал какую-нибудь мелодию и успокаивался. Все началось, когда он потерял голос. И виной этому были они. Они. Ненормальные. Он больше не поет из-за них. Он боится из-за них. Из-за них он сходит с ума и теряет себя среди тысяч голосов, звучащих в клетке. Голосов много, но его голос неслышен. Потому что он уже тогда пропал. Из глотки вырывалось шипение, словно ему пробили горло, пришпилили к стене, воткнули трубку. Кто знает, что там случилось, как так вышло… Просто есть причина и следствие. Причина – чокнутые. Следствие – потеря голоса. Больше не о чем тут думать. Дженсен снова ходит на сеансы к Мише. Он сидит у него в кабинете по вечерам с понедельника по пятницу. Они разговаривают на отвлеченные темы. Миша прикасается к горлу, затылку, челюсти. Иногда словно лимфоузлы щупает, как когда-то в детстве их проверяла мать, если Дженсен заболевал. Нет, неверное сравнение. Миша трогает совсем по-другому. Уверенно, как-то интимно. Он лечит, и Дженсен снова говорит, говорит громче обычного. И больше не было приступов, когда кошмары повторялись наяву. Они разговаривают. Миша лечит. Иногда они трахаются. Дженсен не знает, что ждет от него Коллинз. Кажется, он просто подчиняется. Он не является инициатором близости, по крайней мере, не делает этого в открытую. Но позавчера Дженсен догадался, что Миша стоит слишком близко, почти прижимается к бедрам со спины, и он… провоцирует. Толкает на то, чтобы Дженсен его нагнул, перекинул через диван или разложил на столе. Нарывается на то, чтобы его трахнули. Дженсен замечает, что после секса Мише неприятно садиться и нагибаться, но он ни разу не просит быть помягче. Как будто ему нравится. Наверно, ему нравится. Он позволяет трахать свой рот, свою задницу, ловит свой черно-белый кайф – как и все в Центре. Все вокруг черно-белое. А Дженсен… Дженсен не знает, какого цвета его удовольствие. Наверно, оно прозрачное, и обнаружить его можно только по звучанию. Да, именно так – все, что ему нравится, что приносит наслаждение, - все играет музыкой. Переплетается нотами, паузами, скрипичным и басовым ключами, убегающими вниз пятью линейками. Дженсену нравится Миша – как когда-то нравился Мэтт. Но Коллинз не пылает к нему любовью. И поэтому её хочется получить ещё больше. Дженсен думает, что в следующий раз он попытается заставить Мишу кричать. Или хотя бы громко стонать. Он обхватывает мягкий член рукой, переворачивается на живот. Возится в постели, пытаясь обмануть тело, заставить его поверить, что он сейчас трахается. Он хочет Коллинза прямо сейчас. Хочет выебать его. Войти в мягкое, не сопротивляющееся тело, сжать в пальцах бедра, оставить синяки. Ему хочется причинить боль, потому что он такой слабый. Потому что он слишком податлив. Почему его не хочется защищать, если он слабый? Почему не хочется целовать его улыбку? Почему не хочется целовать мягкий живот, проводить языком по бедрам? Он наверняка не ходит в качалку. Поддерживает форму только за счет того, что мало ест и много двигается. Может быть, занимается бегом. Он… он травоядный, - неожиданно понимает Дженсен. Он – жертва. Буддист в окружении хищников и агрессоров. И все равно… и все равно – справляется. Он манипулирует всеми, кто может причинить ему боль. Изворачивается, придумывает пути к отходу, избавляется от противников, не причиняя им страданий. Поэтому его и не хочется оберегать. Он может сам о себе позаботиться. Он не скалит зубы и не бросается на окружающих с кулаками, и поэтому он сильнее многих. Дженсен дрочит, стискивая зубы, и кончает почти всухую. В который раз за этот день. Он хочет Мишу и ждет завтрашний день. * Проходит три недели. Дженсен мурлыкает себе под нос мелодии, негромко напевает. Он думал, что больше уже никогда так не сможет. Ему становится как будто легче. Легче жить, легче идти мимо сумасшедших, легче махать в ответ тому ненормальному в плаще, который до сих пор бродит рядом с ним. Джаред стал звонить чаще, трещать в трубку, словно проверять, все ли в порядке, но он, конечно же, не признается в этом. Дженсену плевать. Пусть звонит. Пусть вызнает. Все хорошо. Джаред, слышишь? Хорошо. Миша очень хорошо смотрится голым на своем диване, и, наверно, он будет хорошо смотреться на кровати в квартире Сумеречной зоны. Он вообще где угодно будет хорошо смотреться, веришь? Дженсен возвращается домой, выходит из автобуса, замирает на остановке. Четверг. Еще один вечер – и придется расстаться с Мишей на два дня. Дженсен скучает по нему каждые выходные. Он думает, что было бы неплохо пригласить Коллинза куда-нибудь. Выпить там, или просто погулять… Черт знает, куда его приглашать. Может быть, все, что происходит между ними, - еще один метод терапии? И Дженсен будет в глупом положении, когда признается, что Миша ему нравится. Он его не любит, нет. Но он ему нравится. Дженсен, наверно, слишком погружается в свои мысли, перестает следить за тем, что происходит в темноте, потому что замечает долговязую фигуру чуть поодаль слишком поздно. Он останавливается как вкопанный, ничего не понимая. Сейчас… сейчас около девяти вечера. Он провел слишком много времени у Миши, под тентами очень темно, до дома… до дома еще десять минут. И почему он здесь? Ведь это он? - Джаред? – неуверенно зовет Дженсен, и долговязая фигура оборачивается. Прошибает страх. Разом по всем нервным окончанием. Сердце колотится до боли. Холодный пот. Потому что это не Джаред. Дженсен обознался. Конечно, это не Джаред! Падалеки здесь нечего делать в такое позднее время, да и не придет он без предупреждения! Дженсен замирает от ужаса, не в силах сделать и малейшего движения, только пытается дышать, но начинает задыхаться. Воздуха не хватает, не хватает, не хватает! Перед ним – кто-то незнакомый, кто-то сумасшедший, он приближается, и страшно, страшно, страшно, по телу ползут мурашки как какие-то насекомые, и Дженсен пытается закричать. У него не получается, и появляется надежда, что это кошмар. Закричать во сне сложно, но когда получается – то просыпаешься… обычно просыпаешься… закричать, надо, надо! Но у меня же нет голоса. У меня нет голоса. У меня нет голоса. Незнакомец приближается, он высокий, смотрит вниз, как на диковинное насекомое. Он почему-то молчит. Все бредовые больные говорят, они начинают что-то выдумывать, фонтанируют идеями, обвиняют в чем-то, а этот словно язык проглотил. И Дженсен находит в себе силы сделать шаг назад. Разворачивается и бежит, бежит, страшно, ноги слабеют, пот заливает глаза, рюкзак тянет к земле. А шаги за спиной подгоняют, и к ним добавляются гортанные крики, словно незнакомец не умеет говорить. Дженсен оборачивается всего на секунду, чтобы посмотреть, удалось ли ему оторваться, но именно в этот момент под ноги прыгает какой-то камень, и Дженсен летит на землю, растягивается на асфальте. В ладони впиваются тысячи мелких и острых камней, какие-то осколки. Кожу всю свез. Колено больно. Дженсен всхлипывает, а сверху его дергают за капюшон. Слышен звук рвущейся ткани. Незнакомец разворачивает его к себе лицом, что-то говорит. Дженсен не понимает. У психа проблемы с речевым аппаратом, он словно дегенерат. Дженсену страшно. По лицу течет то ли пот, то ли слезы, то ли кровь. Соленое. Он понимает, что никогда еще так не боялся. К завтрашнему утру он станет трупом. Его или убьют, как тогда, как тех людей, крики которых он слышит по ночам. Или у него остановится сердце от страха. Дженсен не знает, что ему делать. Незнакомец выше, сильнее, держит за плечи, зло скалится. С ним нельзя говорить – Дженсен не знает, что можно сказать. С ним нельзя драться – Дженсен не знает, сможет ли он победить. И… он хватается за эту мысль как за спасительный круг. Есть кое-что. Раньше бы он смог использовать это, но теперь… А если?.. Дженсен разлепляет губы, облизывает их. Сглатывает вязкую слюну. В голову приходит какая-то старая песня, которую он иногда исполнял, очень старая, её, кажется, пела женщина… - I'll dance, dance, dance, With my hands, hands, hands, Above my head, head, head Like Jesus said… - тихо, выходит очень тихо, но сумасшедший понижает голос и смотрит чуть удивленно. Его реакция окрыляет, словно придает сил, и Дженсен продолжает петь. Ну же, слушай, это тоже музыка. Тихая, едва слышная, сломанная, но – музыка. Я буду танцевать, подняв руки над головой, слушай меня, слушай! Подняв руки над головой… как велел Иисус. Скажи, ты хоть знаешь, кто это? Ты хоть помнишь древние легенды? Или вам неизвестна мифология? - I'm gonna dance, dance, dance With my hands, hands, Hands above my head… Dance together, - танцуй со мной. Отпусти меня. Давай. Незнакомец молчит, а Дженсен поет все громче, он поет красиво, он чувствует свой голос, он может это сделать, наконец-то, он… - Forgive him before he's dead…* Руки отпускают. Сумасшедший стоит, зачарованно слушает, жадно смотрит на Дженсена. Прости его, пока он жив… Он мертв. Здесь все мертвые. Огромная планета мертвых людей. Дженсен продолжает петь и одновременно пятится назад. Разворачивается и бежит, тяжело дыша, а психопат так и остается – смотрит ему вслед. Угол зрения отчего-то сужается, паника затапливает, и Дженсен бежит зигзагом, чтобы хоть что-то рассмотреть. Перед его подъездом темнота расступается, и глаза наконец-то могут охватить все в нормальном размере. Оказавшись в своей квартире, Дженсен запирает дверь и, прислонившись к ней, стекает на пол. Сердце, сердце, уже действительно больно. И страшно, очень страшно. А что, если тот ненормальный очухается? Что, если он знает, где живет Дженсен? А если его пение слышал еще кто-то? Дженсену мерещатся шаги. Ему мерещится топот и гортанные голоса. Он переворачивается, проверяет, на все ли замки закрыта дверь, ползет на четвереньках в комнату. Он дрожит всем телом, ладони влажные и скользят по дешевому ламинату. Скидывает по пути с плеч рюкзак и толстовку, пытается стянуть кеды, не развязывая шнурков. Добирается до кровати, но сил забираться на неё – нет. Кладет на нее лицо, щекой на светлое одеяло, и дрожит. Ему мерещится шорох. Или не мерещится. Он слишком настоящий, слишком громкий, слишком пугающий, чтобы быть галлюцинацией. Дженсену кажется, что он сходит с ума. Он дрожащими руками находит в рюкзаке мобильный телефон. Ему нужна помощь. Срочно нужна помощь. Он один здесь не выдержит. Умрет до утра. Вскроется, лишь бы не слушать этих звуков. Он бы напился, но алкоголя нет. Он бы заснул, но снотворное больше не выписывают. Ну же, ответь. Гудки. Пожалуйста, приди. Ты нужен. Спаси меня. Гудки. Спаси меня. - Да? Дженсен? - Миша, - не имя, а выдох. – Я… пожалуйста, мне… - Мне приехать? - Да, - Дженсен близок к истерике, но Миша все понимает. Слышит. Слушает. – Десятый этаж, сто семнадцатая квартира. Ему страшно, что его телефон могут прослушивать. Ему страшно, что еще кто-то может узнать адрес и прийти. Ему страшно. Ему страшно. Страшно-страшно-страшно… Звонок в дверь звучит, когда Дженсен уже почти потерял надежду. Он лежит на полу, свернувшись в клубочек. Тошнит. И холодно очень. Страшно. Звуки пропадают, но они еще есть. Где-то включено радио, какие-то голоса, только не разобрать, что именно говорят. Звонок в дверь. Надо открыть. Дженсен встает, покачиваясь, идет, цепляясь за стены. Он забывает посмотреть в глазок и думает о том, что сейчас вот он откроет – и за дверью окажется кто-то незнакомый… За дверью Миша. Осторожный, внимательный, но не испуганный. Быстро входит внутрь, рука скользит по талии – не обнимает, держит. Другой закрывает дверь. Заставляет держаться за свое плечо, ведет в комнату, усаживает на кровать. Опускается на колени между ног, молча развязывает шнурки, снимает кеды и носки. Подожди, я же не розами пахну… Не обращает внимания. Расстегивает джинсы, так же аккуратно стаскивает их, прикусывает губу, когда видит разбитую коленку. Подожди, я сам могу, как будто сил больше стало от твоего появления. - Тихо-тихо, - аккуратно вытаскивает ладони из рукавов толстовки, дует, чтобы не так жгло. – Сейчас все вымоем и обработаем… Снимает футболку. Полностью одетый, только куртку отбрасывает в угол и разувается, но брезгливо оглядывается – пол грязный. Однако тут же возвращает взгляд, прикасается прохладными руками к разгоряченной коже, считает пульс, смотрит в глаза. - Пойдем, Дженсен… Ведет в ванную. Держит за запястья, смывает с ладоней грязь. Целует в плечо, морщась, словно больно ему. Сажает на край ванной, говорит, что сейчас вернется. И возвращается – меньше чем через минуту – с аптечкой. Он… он умный. Он все понял. Взял с собой все, что нужно. Пинцетом вытаскивает осколки, впившиеся в кожу, прижигает чем-то, пахнет спиртом и какой-то отдушкой, дует. Потом внимательно осматривает, спускается к колену. Смывает кровь, протирает все той же химической дрянью. - Царапина, - улыбается. – Пошли, последний рывок… Тащит к кровати, укладывает, укрывает одеялом. Целует в лоб. Уходит. Возвращается со стаканом воды. - Давай, выпей, - кладет в ладонь таблетки. – Перестанет сердце так стучать и заснешь быстро. Таблетки царапают горло, горчат. И пить хочется. Весь стакан залпом. Миша – все понимает. И про сердце, и про все… Сердце перестает так стучать. Сон приходит быстро. * Дженсен просыпается несколько раз за ночь: выныривает из дремы, когда Миша перестает гладить его по голове. Когда его ладонь трепала волосы, этого не было заметно, а едва она исчезла – сразу почувствовалось. Дженсен снова засыпает под шепот «Сейчас вернусь». Во второй раз он просыпается, когда Миша забирается под одеяло, горячий и почти голый. Руки сами хватают его за талию, притягивают ближе, проталкивают его колено к себе между ног. В третий раз Дженсен открывает глаза, когда становится тяжело дышать: Миша почти что лежит на нем, крепко прижимает к себе одной рукой, толкается бедрами в пах. Дженсен замирает, понимая, что Коллинз спит, и его действия неосознанные. Дженсен ловит его вдохи, его движения, начиная гореть от желания. Ему хочется сдернуть с Миши трусы, и… и он не сопротивляется этому желанию. Засовывает ладонь под резинку, палец – между ягодиц, трет отверстие, окончательно переворачивается на спину и затягивает Мишу на себя, направляя его, вскидывает пах навстречу ему. Миша, конечно, просыпается. На секунду в глазах мелькает испуг и непонимание, но потом он вспоминает, где находится и что было вечером. - Давай, - Дженсен шепчет, трется о него членом, от смазки уже влажно. - Я когда-нибудь трахну тебя, - бормочет Миша и проезжается по его паху своим. – Сука, Дженсен… не дашь… поспать… - Дам, - Дженсен задыхается, - как хочешь дам. Это ты… первый начал… - до него доходит, что он впервые слышит, как Миша ругается. Его словно не сдерживают стены кабинета, и Дженсен испытывает иррациональное возбуждение от того, что Миша хочет его трахнуть. Засадить ему, отомстить за всю боль… отомстить ли?.. Нет, он не будет мстить… Они возятся, Миша обхватывает их обоих, гладит головкой о головку, влажно вылизывает шею Дженсену. Его язык добирает до уха, губы посасывают мочку, потом – целуют щеки и веки. - В губы, - Дженсен подкидывает бедра, одну руку так и держит на ягодицах Миши, а второй притягивает его за затылок к лицу. – Хочешь в губы?.. Миша не отвечает. Просто целует. Сразу же врывается языком, толкается, проводит кончиком по кромке зубов, по нёбу. Прикусывает. Ему нравится, - понимает Дженсен. Он тоже хотел поцеловать, только не решался, потому что Дженсен не целовал его. Миша отстраняется, тяжело дыша, чтобы не сбиться с темпа, дрочит им быстрее. - Ты мне нравишься, - слова срываются, слетают, выплескиваются. Оргазм так близко, что нет сил терпеть, хочется его прямо сейчас, быстрее, не получается контролировать себя. - Ты мне тоже, - Миша стискивает их члены, кончает. Но почти сразу же размазывает свою сперму по стволу Дженсена, доводит и его. Падает сверху, разом обессилев. – Господи, как ты мне нравишься… Они засыпают, и Дженсен спит до самого утра. Его будит солнечный свет, и с кровати подбрасывает осознание: проспал! Он проспал работу! Почему Миша не разбудил?.. Дженсен кидает взгляд на кровать. Коллинз подкатился к самому краю, прижавшись к стенке, и спит. Дженсен, нахмурившись, подползает к нему ближе, чуть трясет за плечо: - Миш… мы проспали… Коллинз возится, не открывая глаз, хриплым со сна голосом говорит: - Я твой врач и выписываю тебе больничный… - А твои клиенты? - Я еще вчера отменил всех, кто с утра был записан… отстань, - Миша тянет на себя одеяло и укрывается им с головой. Дженсен притягивает его к себе, прижимается грудью к его спине через разделяющее их одеяло и закрывает глаза. Миша, наверно, сразу засыпает, а Дженсен мается без сна. Он уже отвык так долго спать, и поэтому просто наслаждается возможностью поваляться рядом с чьим-то телом. Он отвык не только долго спать – он отвык спать с кем-то. Сколько времени он уже один? Около двух месяцев? Выходит, что так… Дженсен прислушивается, но в квартире тихо. Вчерашние шорохи пропали, радио выключилось, не осталось ничего. На душе спокойно, а вчерашний страх кажется далеким. Дженсен вспоминает, как пел вчера. Ему казалось, что он как будто снова на сцене, но на самом деле голос был дрожащим и ломким. Хотя и такой сработал… Дженсену хочется дождаться, пока Миша проснется, и рассказать это прежде, чем Коллинз начнет задавать вопросы. Так и выходит: Миша открывает глаза, переворачивается и смотрит на Дженсена. А Дженсен торопливо выкладывает все, что хотел сказать. О том, как он пел, как он ошибся, заговорив с незнакомцем, как ему было страшно. Он рассказывает и о шорохах, и о радио, ежится, но продолжает говорить. Миша – психолог. Миша поймет. Миша давно его понимает. - Дженсен, - дождавшись, пока он замолкнет, Миша притягивает его к себе, запечатывает легким поцелуем губы. – Скажи… ты бы хотел жить в клинике? Там, на втором этаже, содержатся больные… разные больные… но есть пустые палаты. Ты бы мог взять необходимые вещи, расположиться там. Есть в столовой. И тебе было бы проще добираться до работы. Приходить ко мне. Я понимаю, - быстро добавляет Миша, - что в Центре обычно не живут те, у кого все хорошо. Но… но ты подумай. Тебе будет проще. Легче. - Да, - Дженсену не надо думать. Он представляет, как будет жить в Центре. И больше никогда не столкнется с ненормальными. Восстановит голос, будет петь. Будет постоянно рядом с Мишей. Джаред, конечно, когда узнает об этом, сделает страшные глаза, но неважно. Главное – в Центре. – Очень хочу там жить. - Хорошо, - Миша обнимает его так, чтобы не видеть лица. – Дженсен, скажи… ты не хочешь больше ничего рассказать? Если бы ты вспомнил то, что изменило твою жизнь… это облегчило бы процесс лечения. Ты бы быстрее восстановился, - Миша целует в висок и ждет. Дженсен думает. Вспоминает. Он уже однажды хотел рассказать об этом Мише, был готов. Но он был на грани срыва, а сейчас… Сейчас ему спокойно. Но воспоминания… они накатывают, и в сердце заползает липкий страх. Скоро он оставит этот район. Он оставит всех сумасшедших. Он навсегда избавится от ужаса, который они вызывают. И… и он может оставить здесь прошлое. Да, он его оставит. - Ты знаешь… я несколько лет пел. В барах, кабаках, маленьких клубах. С гитарой, под минусовки, с группами. Перепевал чужие песни, исполнял свои собственные. Однажды я сидел с гитарой на небольшой сцене, я был навеселе, общался с залом. Я отвечал на вопросы, напевал мелодии, и мне было хорошо. Уютно. Там была замечательная атмосфера. Я подумывал о том, чтобы заключить с этим пабом постоянный контракт. А потом я услышал гул голосов. С улицы. Они становились все громче и громче, и люди за столиками начали нервничать. Дженсен останавливается и переводит дыхание. Он переживает все это словно заново. На него снова накатывает панический страх, ладони становятся влажными, и он крепче стискивает Мишу в объятиях, словно держась за него. Он держится за него так, как будто он может защитить его от ураганного ветра воспоминаний, сносящего Дженсена. - Они барабанили в двери. В окна. Кидали камни. Я рванул за сцену, спрятался в гримерке. Они бушевали всю ночь. Громили все. Я слышал крики. Смех. Голоса. Я забаррикадировался в этой гримерке, я пробыл там до рассвета. К утру прибыли законники, они выгнали сумасшедших. Отправили в больницы покалеченных людей – тех, кто не успел сбежать. Когда я вышел, повсюду была кровь. Клоки волос. Куски одежды. Осколки. Еда, разлитый алкоголь. Таблетки. Россыпями – белые, голубые, разные. Большие и маленькие. И где-то под потолком хрипел приемник с искусственной музыкой. Мне хотелось спеть, спеть по-настоящему, настоящую песню, но я только прижимал гитару к себе крепче и не мог выдавить ни звука. Законники спрашивали, нужна ли мне помощь, а я открывал рот и не мог произнести ни слова. Дженсен сглатывает. Миша гладит его по плечам, успокаивает, говорит, что все хорошо. Что все это позади. Что он большой молодец, что он скоро уедет отсюда, что все закончилось… - Забери меня отсюда, - просит Дженсен. – Я все рассказал… Все. Потом меня взял Джим, давний друг моего отца, на работу, денег стало мало. Меня перевели сначала в Делирий, потом сюда… Это произошло быстро, почти что за две недели, Мэтт был рядом почти все это время. Все, - повторяет Дженсен. – Я больше не могу тут жить. Страшно. Невыносимо. - Давай ты сделаешь нам кофе, и я помогу тебе собрать вещи, - голос Миши очень мягкий, и Дженсен, зажмуривается, чтобы слезы не потекли по лицу. Слепо тычется губами в макушку Миши, в виски, глаза, щеки и нос. Целует в губы, обнимает, жмется к нему. Запоздало понимает, что это он, он, а не Миша, жертва. Всегда был жертвой. Только когда-то были силы играть в хищника, а сейчас… сейчас он слаб как никогда. И ему нужен Миша. Ему нужна рука, за которую можно ухватиться. __________________________ *Lady Gaga - Bloody Mary Перевод: Я буду танцевать, танцевать, танцевать, Подняв руки, руки, руки Над головой, головой, головой, Как велел Иисус Я буду танцевать, танцевать, танцевать, Подняв руки, руки, руки Над головой, танцевать вместе со всеми Простите его, пока он жив