bruises

синяки - его частный космос, разбитый по телу галактиками самых рандомных форм, окрашенных самыми причудливыми сочетаниями цветов, на проявление которых только способна человеческая кожа, на считывание которых только способен человеческий глаз. они понемногу пропадают, когда у парня, чьи глаза чище льда северных озёр в лютые морозы января, появляется свободное от его работы время. пропадают, а после вновь расцветают ирисами на молочной коже от грубых, дерзких прикосновений мужчин, с которыми он едва знаком.

бёдра руки ноги рёбра

ни одна часть тела не оставалась без этих космических пятен. каждый квадратный сантиметр его тонкой шеи с синей сеткой капилляров под такой бледной кожей был украшен этой подкожной сиренью. казалось, одно лишнее движение и кровь хлынет через разорванный покров тела. никто более не обращал внимания на эти отметки на совсем юном теле. все уже привыкли к этим признакам вечной занятости. вот только он никогда не скажет откуда они появились, кто оставил эти ужасные метки на безупречной сатиновой коже молодого тела. хотя и ужасными эти синяки были лишь для наблюдателей. как там говорил отец: "красота в глазах смотрящего." для самого юнца этот космос на бёдрах - в чистом виде эстетика, наслаждение палитрой лиловых, сапфировых, травяных и солнечных цветов, их оттенков. еле ощущая невесомые прикосновения самых кончиков аристократично-тонких фаланг холодных пальцев, он в ванной очерчивал их контур, чувствовал пульсацию капилляров под запёкшимся слоем крови, что и наделяла синяки цветом, давала им окрас. глаза, обычно наполненные сухой скукой, проходились взглядом по этим пятнам кожных галактик с виднеющимися искорками озорного безумия. остывшая вода своей прохладой ласкала тело, пока ледяные очи закатывались в эйфории от такого многообразия нахлынувших чувств. расширенное сознание подкидывает ему всё больше и больше навязчивых идей. он не помнит, что он принял вновь, чтобы сбежать от, давящей неподъёмными камнем на грудь, реальности. подушечки пальцев током бьёт холод зеркальной глади воды, слабый свет ванной теперь, словно софит, нещадно жалит глаза, слабый шум вытяжки остро ощущается в ушных раковинах громом, какафонией жужжания. а зрачки чёрными дырами застилали светлую небесную радужку. и ведь действительно, сейчас он видел небо. такое далёкое, недоступное, полное неизведанной жизни, небо, застеленное пуховым одеялом перистых туч, скрытое от него сталью и бетоном жилых коробок. вот только перед ним сейчас его серый безжизненный потолок, однако разум улетел куда дальше, за пределы этой будничной четырёхстенной обители, обретая крылья, унося хозяина в невиданные им дали. слёзы не признак боли, нет, что вы. лишь сухие рефлексы, не более. их не сдержать, когда глотку посещает новый пациент этой, освещённой тусклым светом софтбоксов, лаборатории любовных утех. их не сдержать, когда острые зубы партнёра смыкаются на бледной коже, оставляют круговой пунктир, что ещё дня три будет ярко контрастировать с болезненной трупной бледностью тела.

камеры свет ламп мотор лёгкая боль, расползающаяся по чуткому телу глухой, хриплый стон

очередное забытье в этой дурманящей боли, граничущей с самым сладким наслаждением, на которое лишь способно его бренное тело. никаких приторных поцелуев, никаких, ласкающих нежностью, эфемерных прикосновений подушечек пальцев партнёра. лишь грубые касания, резкие, уверенные движения рук и тела. то, что заставляет в эйфории закатывать от приторного удовольствия раскрасневшиеся глаза, пока ещё не закончилось сладостное действие расслабляющей, туманящей разум марихуаны. в этот раз он точно помнит, что он принял, дабы чувствовать всё в тысячи раз острее, дабы забыться в этих самых чувствах, утонуть без шанса на спасение в них, дать волю собственному телу, собственной, такой яркой и необузданной страсти. реальность не имела никакого веса. сейчас в его сознании лишь размашистые движения второго актёра, эта комната, блеск освещения, объективы студийных камер, микрофоны, что пишут эти пошлые хлопки кожи о кожу, его протяжные стоны и основной шум фона... и глаза. те глаза человека, что сидел недалеко в кресле и наблюдал за происходящим. глаза режиссёра и сценариста в одном лице. эти океанические омуты непостижимой глубины, два моря, в которых не хотелось тонуть. просто, нет возможности тонуть в тот момент, когда ты и так уже на самом дне, откуда тебя больше никто и никогда не достанет, где тебя больше никто не отыщет. ноена не влёк из его партнёров никто так, как влекли эти тонкие запястья, длинные пальцы, что так вальяжно обхватывали подлокотники его кресла. так, как влекли эти глаза, озарённые блеском, в которых он читал бескрайнее спокойствие и дьявольский задор, наслаждение всем происходящим в полной мере, хоть он и не участвует, хоть он и не в гуще событий. было видно, что молодого режиссёра его работа радует в полной мере, а ноена радует, то что он находится здесь, наблюдает за всем, иногда перехватывая туманный взгляд красных глаз, полных животного возбуждения и лопнувших сосудов, играет с ним своими зрачками, которые тот еле видит под полузакрытыми веками. чейз хадсон очень молод и это его плюс в этой работе, он ещё полон этой животной, дикой страсти, полон амбиций, сам не так давно испытал прелесть плотских утех, в его крови всё это так живо, так ново, он идеально подходит на свою роль управляющего всем этим арт-хаосом - грубого, жестокого. все его сценарии так нравились блондину, да и сам чейз понимал, что этому актёру они подходили, как никому другому. оставалось только найти ему пару в качестве одного из крупных кандидатов, который мог бы над ним властвовать и доминировать и дело бы было только за малым. установить оборудование, ознакомить актёров и снять. всё. ноен, как ни один другой актёр, радовал глаз молодого работника этой студии, он был столь открыт, в основном благодаря принятому перед каждой съёмкой сахару и дури, столь жив в кадре, страстен, эротичен и гибок в своих телодвижениях. но работал только в таких грубых жанрах, иногда порно с участием юбэнкса ранило даже его взгляд, заставляя проникать и чувствовать ту телесную терзающую боль, что чувствует и сам главный герой этих фильмов. между ними словно пробегал какой-то электрический разряд, каждый раз, когда они сталкивались взглядами после съёмок. тогда, когда чейз уже успевал в себе переварить шик того, что записала камера, когда ноен уже успевал одеться и посетить душ. но между ними никогда не завязывался словесный диалог. им было достаточно взглядов, невесомых прикосновений самых чувствительных зон тела, чтобы понять, что творилось на душе каждого из них, чтобы понять, что слова вообще не нужны сейчас и не нужны будут никогда. и так проходят месяцы и даже полугодия, когда хадсон видит, что начинает проёбывать этот солнечный лучик, который за кодаром всегда излучает море позитива, а сейчас уходит и прячется всюду от неизбежной серости скучной и скупой на эмоции, на сочувствие реальность. прячется за эфемерной стеной наркотиков. пусть и лёгких, но точно так же вызывающих жуткую зависимость, что заставляла тело требовать большего. сейчас ноен даже уже не начинает и не отвечает на этот извечный диалог жестов и взглядов. лишь делает вид, что угрюмо не замечает ничего. чейз лишь протянул пальцы к его лицу и взял за подбородок. так нежно так грубо так отчуждённо хадсон не знал, что этот изящный, выгнивший изнутри, юнец делал на студии в выходной, но его присутствие безумно радовало, заставляло закрыть глаза на существование остальных, на их взгляды, на их дурные диалоги, уж давно погрязшие в скуке, лицемерии, сплетнях. лица в мгновения приближаются друг к другу, дыхание становится ясно ощутимым на щеках обоих. мне нравится запах твоего дыхания губы касаются других, так фантомно, но так смело, словно всё было известно итак уже давно, словно этот поцелуй не открыл им ничего нового, лишь подтвердил наличие между ними особой кислотной химии. руки тянуться к шее, нежно притягивают ближе, стирают рамки цензуры и приличия. никакого вкуса сладких фруктов, мармелада, как описывают свой первый поцелуй с возлюбленными ими людьми обычные обыватели, лишь горький привкус кофе и двух, подряд выкуренных, сигарет, тонкий шлейф мяты после жвачки, которая совсем не убирает этот запах никотина. у них всё не как у людей. губы нежно пробуют, сминают, позволяют углублять поцелуй. на завершающей ноте брюнет совсем легко, даже осторожно прикусывает нижнюю губу ноена, оттягивает, отрывается и заглядывает в, застеленные стеклянной дымкой, красноватые от искусственного света, глаза своей модели. взгляды пересекаются и мгновение падает в пропасть гнетущей вечности. возможно, прошли секунды, возможно - минуты, возможно - дни, годы. никто не знает и узнать не стремиться. время не важно, важно его наполнение. - ноен юбэнкс, позвольте пригласить вас на бокал мартини. - с еле уловимой желчью в играющем голосе срывается с языка чейза, пока ловкие пальцы вынимают из кармана начатую пачку золотого мальборо, что так идеально ложится в его изящную ладонь, созданную для того, чтобы держать чашку тёплого дорогого заварного чая в 17:00 в аристократическом обществе, на роскошной веранде в венецианском стиле, а не для пачки сигарет. на губах актёра расцветает ухмылка, полная горечи и ехидства.

сколько же ты стоишь? мальборо, мартини