Я остаюсь, чтобы...

Мы долго сидели потом в крошечном кафе рядом с музыкалкой. Света, Диана Сергеевна, Артем и я. Я помню Света все пыталась заказать мне то мороженое, то молочный коктейль, я упрямо мотала головой, не в силах переварить свои эмоции, не то что еду. Диана допивала черный кофе, Света с напряженным смехом смахивала крошки от пирожных с розовых щек Артема. И все словно чего-то ждали. Когда тишина зазвенела пустой чашкой, опустившейся на блюдце, Света жалобно посмотрела на Диану, а Артем, не успевший прожевать очередной кусок, пробормотал: — Или вы начнете, или я сейчас лопну! Лицо Дианы Сергеевны вдруг засияло теплой улыбкой, моё сердце зашевелилось: — Дурак! — нежно сказала она, проехавшись ладонью по его белесым кудряшкам, сжала свою переносицу, — Ты, знаешь, я ведь родилась в городишке ещё меньше, чем этот… — она вдруг как-то строго уставилась на меня, но я не отвернулась. Она улыбнулась и сжала моё запястье. Артем привалился к Светиному плечу: — Кажется, это надолго… — А еще на пять лет раньше в том самом захолустье родилась вот эта ясноглазая птичка. Мне было просто. Честно, после совсем голожопого детства, мне начали нравиться такие вещи, которые были не понятны, пожалуй, никому рядом: научившись читать, я не выпускала книги из рук, научившись держать карандаш, я изрисовала все поверхности, но, кажется, еще раньше я научилась драться, поэтому все мои увлечения, не находившие понимания, я утверждала кулаками. А вот ей, — Диана махнула рукой в сторону Светы, — тяжелее пришлось. — Света опустила ресницы. Диана печально улыбнулась, — Она была рождена для того, чтобы пленять всех вокруг, чтобы ее любили, чтобы оберегали, но девочка, росшая без отца, пиликающая на скрипке… — Ты спросишь, откуда скрипка в нашей глубинке? — встрепенулась Света, — А ведь моя бабушка родилась в Ленинграде, ей было пятнадцать лет, когда началась война и… и блокада. После первого, самого страшного года она осталась совсем одна. Умерли все. Все её родные. Она рассказывала: дома было так холодно, что она выходила и гуляла, гуляла, гуляла по замороженным улицам, наполненным смертью. Она бы тоже умерла: уже не было сил, не было желания, не было смысла. Но вот однажды на узкой, плохо заасфальтированной тропинке, переполненная, а точнее совершенно опустошенная она шла в никуда. И вот тогда он поравнялся с её жизнью. И спас её. Он смешил её, отдавал ей последний кусок хлеба. Он играл ей на скрипке. Он не встретил с ней прорыв блокады. Она сказала, что он исчез буквально за месяц. Она потом всю жизнь корила себя за то, что подумала: он сбежал от нее, от её любви. И только потом узнала, что он ушел, ушел, чтобы просто растаять, чтобы она не увидела его смерть. Но она больше не была одна. Как только смогла, она сбежала из Ленинграда — семнадцатилетняя девчонка со скрипкой под мышкой и ребенком под сердцем… — Ох, Сурганова, драматизма тебе не занимать! — Диана Сергеевна закатила глаза. — А то! — Этим ребёнком, — я с любопытством взглянула на Свету, — была твоя мама? Света приложила палец к подбородку. — Нет. Не совсем… — Как это? — я пыталась прокрутить Светин рассказ сначала, пытаясь понять, что же я упустила. — Там настоящая Санта Барбара у этих Сургановых, — присвистнула Диана Сергеевна. — Ну да, — опустила голову Света, — я приёмная…