Баллады об убийствах

Местные говорят — это плохое место. Жена хозяина аж затряслась, когда Джорджи Смолл спросил про тот сад, вниз по реке. — И не вздумай ходить туда больше, — она замахнулась на него полотенцем, снятым с веревки, и мелко перекрестилась. — Дева Мария и Иосиф! Вздумал же — таскаться к Дикой Розе, — когда она уходила в дом с корзиной чистого белья, то все еще испуганно что-то бормотала себе под нос и мелко крестилась. Хозяин все это время простоявший в стороне, пожевывая ус, только отмахнулся. — Совсем ополоумела старая. Но место, верно говорят, недоброе, — больше он ничего не добавил, а Джорджи не стал спрашивать. Хозяин такой человек — лишнего слова пожалеет, а расспрашивать станешь, только разозлится. Но Смоллу до суеверий дела нет. Некогда о таких глупостях переживать, когда от зари до захода солнца не разгибая спины работаешь под палящим калифорнийским солнцем. А там у реки ввечеру прохладно, свежо и такой цветочный запах, что страсть как неохота возвращаться в крошечную хибарку возле коровника. Да и было б в этом только дело — но Джорджи не один ходит гулять к реке. Он видел ее несколько раз, издалека, но каждый раз она ускользала, едва он хотел ее окликнуть. Наверное, с соседней фермы, куда он пробовал поступить в работники, прежде чем пришел к Милтонам. Эх, жаль туда не взяли! У нынешних хозяев ни одной девчонки на ферме: ни работницы, ни дочери. А такая тоска жить без девчонок, когда тебе семнадцать лет. Когда завечерело, Джорджи обошел хозяйский дом, проскользнул кукурузным полем и спустился к реке. Алые розы спали у воды, до самых бутонов укутанные туманом. Джорджи встал на колени и, зачерпнув остывшей воды, умыл лицо, руки и шею; потом насухо вытерся полой рубахи и достал табак. Курево горчило, а дым перебивал цветочный аромат. Смолл сидел на камне, разглядывая свернувшиеся на ночь цветы, и размышлял, куда податься когда закончится сезон полевых работ. Не оставит его хозяин в зиму, дрянь дело. Как она подошла, он не слышал. Обернулся — сидит на мокрой траве и поглядывает украдкой. — Ах ты ж, чтоб тебя! — в сердцах выругался он. — Напугала аж до чертей! Это как ты подкралась-то так неслышно. Девушка смущенно опустила глаза и улыбнулась. Было уже темно и желтый полумесяц нимбом висел над ее головой. Сердце, пустившееся в пляс с перепугу, тут же успокоилось. Джорджи обрадовался. Надо же, сама пришла — сидит, смотрит. Не зря он надел рубашку почище. — Ты откуда такая? Девица еще немного потупилась, но ответила. — А я очень давно тут. Я каждую ночь здесь гуляю. — Ишь ты. А звать-то тебя как? — Элайза, Элайза Дэй, — она улыбнулась и положила подбородок на колени, совсем как девчонка. Руки белые и сама вся бледная — точно леди, весь день, видать, под крышей сидит, только вечерами и выходит. Джорджи посмотрел на свои руки, почерневшие на южном солнце, и почесал нос. — А меня Джорджи Смолл звать. Я тут, у Милтонов, — он махнул рукой туда, где за холмом стояла ферма хозяев. — Правда? — оживилась она, но тут же поникла. — А мне нельзя туда. — Родители не пускают? Она посмотрела на него чуть удивленно и помотала головой, а потом слегка наклонилась к Джорджи и зашептала доверительно. — Это все он. Джорджи тоже наклонился к ней и даже рот приоткрыл от любопытства. — Кто он? — тоже шепотом спросил он, точно кто-то кроме лягушек да кроликов, забредших с поля, мог их подслушать. — А вот послушай, — глаза у девушки загорелись, она подвинулась поближе. Села рядом, плечом к плечу — у Джорджи аж мороз пошел по коже — и глядя куда-то вдаль заговорила. И спустя десятилетия Джордж Смолл помнил каждое слово этой истории. — Это случилось, когда закончилась война и каждый выживший возвращался домой. Его звали Стюарт. Годы сражений оставили на его теле десятки шрамов, а в его памяти сотни смертей и навсегда стерли улыбку с его плотно сжатых губ. Он говорил мало, но так смотрел, что казалось, видит меня насквозь, всю мою душу. В день нашей встречи — в доме моей тетушки, посреди шумной толпы — мы не обмолвились и словом, но тем вечером я точно знала, что пропала. Через несколько дней мои родители собрались по банковским делам в Соледад. А я сказалась больной, чтобы не ехать с ними. Что-то томило меня и не отпускало из дому. Верно, ангелы отговаривают меня уезжать, подумала я тогда. Но то сам дьявол шептал мне на ухо. Весь день я не находила себе места, металась из комнаты в комнату — мою душу наполняли трепетные мечты юности. Было душно, предгрозовая тяжесть давила на плечи, и старая черная нянька крепко уснула на кухне, у очага. Он пришел с первыми всполохами, прорезавшими черное небо, и я впустила его без слов. И все приличия были попраны, и без слуг, сама, я наливала ему рубинового вина и пила с ним. Он почти не отрываясь смотрел мне в лицо и все повторял, что я прекраснейшее из созданий. От вина кружило голову и от избытка чувств я заплакала. А он сел возле меня на софу и сухими пальцами вытер слезы с моего лица. И когда дождь отчаянно стучал по стеклам, в полумраке прозвучали слова любви. Он стал моим первым мужчиной. Моим невенчанным мужем. И судьба моя была отдана в его руки. Стюарт пришел и на другой день и положил мне на колени алую розу. — Я знаю место у воды, где много таких цветов, и все они свободные как я, и нежные как ты, и красные как свежепролитая кровь, — сказал он. — Будешь ли ты всегда со мной? — спросила я. — До последнего вздоха, — ответил Стюарт и глаза его сверкнули страстным огнем. А на третий день он не явился. Я верно сошла бы с ума от тоски, но прибежал босоногий мальчишка и передал, что меня будут ждать перед сумерками, на берегу, вверх по реке. Я и минуты не сомневалась идти ли. И забыла все на свете, радовалась только, что этого не видит моя добрая мать. Я помню подумала, а вдруг он хочет украсть меня. Но и тогда не побоялась. Я надела белое платье, точно невеста, и покинула свой дом, едва солнце начало клониться к горизонту. Стюарт ждал меня здесь, на этом самом месте. И он был еще нежнее, еще красивее, чем прежде. Только во взгляде черных глаз я угадывала печаль. Розы цвели по обоим берегам, как сегодня, и аромат их кружил голову так же крепко как вино. Я лежала на траве и слушала как поет вода, а Стюарт целовал мои руки и губы, и вплетал алые цветы мне в волосы. И не было в целом мире никого счастливей нас двоих. Он любовался мною и благословлял мою красоту. — Ты прекрасна. Все прекрасное должно быть мертво, — прошептал он на прощание, и последний луч солнца осветил его лицо, исполненное страшной радости. Он поднял с земли камень и занес над моей головой. Элайза замолчала и только теперь Джорджи заметил, что уже занималась заря. Над их головами птицы пели гимны новому дню. — Это он что же, с камнем-то? Убить тебя хотел? — спросил Смолл, широко распахнув глаза и трясясь всем телом, так его растревожил рассказ Элайзы. Девушка грустно улыбнулась и пожала плечами. — Вот ведь подлец какой! Уж я б его встретил, он бы от меня сам не ушел, — Джорджи запальчиво потряс кулаком в воздухе, представляя себе, как победил бы далекого противника одной левой, — уж я бы его хорошенько. А как же ты спаслась? — А я не спаслась. Но он был со мной до последнего вдоха. Она, прежде сидевшая в пол оборота, полностью повернулась к Джорджи и склонила голову. Солнце осветило ее лицо и Джорджи в ужасе отшатнулся. Крик застрял в горле, а сердце забилось точно кроличье. Темный пролом над левым ухом был покрыт коркой запекшейся крови и спутанных волос. Джорджи вскочил на ноги и попятился, боясь повернуться спиной и мелко крестясь, совсем как давеча хозяйка. А покойница все улыбалась бледными губами да мяла в пальцах подол белого платья. Как вернулся на ферму Джорджи не помнил, прибежал еле дыша, мокрый как мышь, с бешеными глазами. Весь день он трясся в лихорадке, и после полудня хозяин махнул на него рукой и велел идти отдыхать. А в обед даже дал тарелку супа с собственного стола. Рассказывать кому-то про эту ночь Джорджи не стал — побоялся, что поднимут на смех или окрестят психом. Да и сам он порой думал, а не приснилось ли ему это все. Может просто хозяйка, старая дура, запугала его своими суевериями, вот ему и причудилось этакая чертовщина. На реку он, ясное дело, больше не ходил. Только на будущий месяц, попав в местный кабак и хлебнув лишнего, решился спросить у одного из старожилов, не слыхал ли он про нехорошее место на реке да девушку по имени Элайза Дэй. — Не знаю Элайзы никакой. А что легенда есть про Дикую Розу, то верно. Говорят, на том месте, где растут дикие розы, много лет назад нашли девчонку мертвую, дочку местных господ. Лежала она там несколько дней, на бережку прям. Голова проломлена и роза между зубов всунута. Вот и верят, что она там по сей день бродит и народ пугает. Да брешут поди все. А про Элайзу какую не, и слыхом не слыхивал. В тот день Джорджи пил до тех пор, пока не задвоилось в глазах. А когда вернулся на ферму Милтонов, повалился на тюфяк в своей лачужке и долго, горько, пьяно плакал от жалости и злости.