Патока

Солнце прожигало его лицо, которое и не подозревало, что в данный момент в контрапункте встретились, нарушив возможность искупления, две совершенно разные временные линии. Одна закружилась, съежилась и помчалась вприпрыжку к пианисту, занимающему место в потухающем полумраке клуба, преднозначенного для "дня кормления". Другая же — повернула к окончанию искомканной реальности одной обесславленной жизни, грубо изрезав ее вдоль и поперек. Крайне типичный, ошарашивающий перформанс, разворачивающийся на жёстком бетоне улицы, яростно приковывал к себе взгляд Николая. На иссушенном асфальте валялся грязный обглодыш непознаваемой пищи, а вокруг него развязалась кровопролитная и жестокая птичья баталия. Светлота небесного крыла набело стерла образ ангела, начерченного на святых образах. Лишь текучая вязкая кровь и конкретизированная смерть остались в этом пространстве, уже обреченном на механическое истаивание. Неужели и птицы могут быть акторами насилия? Средневековое ухо — удивительно рубленное — считало секунды до падения безжизненной туши, лишившейся кормления. Громадный белый самолет — вот истинный обескровленный ангел — чистая смерть и заблуждение — самый неизменный исход. Голову Николая Владимировича медленно, но верно разъедали сомнительные и туманные думы. А здесь, у яркого монастыря, они достигали цели особенно легко, так как Колин рассудок был открыт ко всему, был готов раствориться в давно утратившем смыл значении и отрезать истину от жизни. Николай достал пермский рубль и отметил окружающее течение: Люди шли против света. Единственный способ прекратить взаимодействие людей со тьмой — это показать им свет. Настолько яркий, что сожжет их неправедные души. И больше не будет тьмы на земле. Не будет ночи. Рассеянные очертания колиного рассудка метались по Сенатской площади, в волнующей агонии плодя разрушение и протест. Быстрые и сладкие ручьи пота текли с просветленной головы. Появившаяся иллюзия слабости вдохновляла и плодила потенциал к бесконечному движению навстречу спасению всего вокруг. Все тело Николая начало дребезжать, как нагретое стекло, готовое взорваться. И воссиял он, объятый благословением господним. Вознесся на третье небо и ангел прикоснулся углем к губам его. И проник он мыслью в такие удивительные глубины, что достиг света божественного знания, подобно орлу небесному. Строки вливались в него золотым светом, проходили сквозь его тело сверху вниз, опускаясь к ногам, а затем уходили в русскую землю, точно дождь после грозного раската грома. Он не мог, да и не желал больше, сопротивляться этому потоку. Перед его глазами прокатывались бесчисленные символы и знаки, нарративы и дефиниции. Эта лавина подхватила его и понесла в сторону монастыря. Один Нижний переулок, Писарский и все дальше-дальше вглубь, сквозь протославянскин государства, навстречу утраченному пути нес его Франциск. Солнечные улицы, пыльные мостовые, кони, машины и колесницы — дикий вихрь домов, неба и изрезанных стекол. Францисканским монастырем, окруженным серыми братьями, встал перед ним клуб, внезапно и гордо. Генетических волос у Коли не было, но жгучее желание что-то порвать унесло его внутрь каменного чертога. Темнота и скупость сводчатых стен сводила с ума, но Николай понял — вот его дом, дом его Бога. Серые выгоревшие образа, штукатурка, ободранная в кровь заледеневшими пальцами — вот истинная вера. Бледный столп света струился из-под купола. А в нем носились бескрылые ангелы с обнажёнными телами. Они кружились, то ускоряясь, то паря совсем тихо и медленно. Это зрелище завораживало и ужасало Колю, под давлением своих чувств он был готов схлопнуться как черная дыра. Но вот, его ухо учуяло какой-то шум, похожий на шелест дикого дуба. Он становился все громче, и вот уже гудение тысяч неведомых созданий монотонно повторяло: "хэээээээээээээй-йа! хээй-ха! хэээээээээээээй-йа! хээй-ха! хэээээээээээээй-йа! хээй-ха! хэээээээээээээй-йа! хээй-ха! хэээээээээээээй-йа! хээй-ха!" Все громче и громче становился этот дикий, перверсивный вопль, пока, наконец, не стал так пронзителен, что сердце Николая стало сокращаться в унисон с этими звуками. Так продолжалось довольно долго, но через несколько часов наступила гробовая тишина. И вот, существа запели, резко и звонко, и их разрозненные фразы врезались, как нож в масло, в мягкое сознание Коленьки. Слепой святой Теперь злой герой Живой рукой Образа закрой Матери — девы сын Плоти пророк один Тело луной Прожги толпой… Они носились так быстро, кричали так громко, что стены старинного собора сотрясались от глубины звуков. Коля ступал все ближе и ближе к столпу света. Его глаза светились, познав наконец блаженство правды. Казалось все его немощное тело разрывалось на части, даруя силу этим неземным созданиям. Язык Николая в божественном исступлении бормотал слова, его голос срывался, тело тряслось, но движение было едино и прекрасно в своем уродстве. И вот он взошел на алтарь. Вокруг носились светлые тени, замутняя еще больше его сознание. В руках вспыхнули цветочки Франциска и округленными лепестками разлетелись по сумрачным сводам. — Sursum corda! — возапил он истошно, освятив благодатью своей все темные углы францисканского сабора. И изрекши слова сии, возлег он на алтарь, и лицо его озарилось радостью и сиянием небесной чистоты, чему свидетелями были все братья. И в сем восторге радости святая его душа, увенчанная славой, оставила жизнь сию ради благословенной жизни ангельской. P.s. Вокруг неподвижного солиста стояли четверо мужчин. Гальянов нервно кусал губы, Ионин сидел на коленях, Павел приклонил свою кручинистую голову, а Даня лил воду на лежащее тело. - Доктора! Доктора, скорее!