Этот день я начну с того
Что опять себя ненавижу
Да, я знаю и точно вижу
Свои комплексы наперёд
©Алёна Швец.
Открыв глаза Ацуши с ненавистью смотрит на яркие лучи майского солнца, ненавидя за ранее пробуждение. Он смотрит на своё отражение в зеркале и в его глазах не плещеться ничего кроме отвращения. Он смотрит на старые шрамы, буравя их взглядом. Они разные. Где-то от пуль. Где-то от палок, которыми его избивали в приюте. Где-то от Рассемона. Где-то белёсые полосы, над которыми он сам постарался. Он весь какой-то
неправильный. Он странный, изломанный и какой-то неуклюжий. Такие никому не нравятся. Он ненавидит себя за любовь к еде. Человеку, росшему в приюте, где десерт после обеда это грязь и песок, в который тебя ткнули "стрёмной рожей", сложно понимать когда он сыт, а когда хочет ещё. Ацуши падает из крайности в крайность. То съедает пару - тройку мисок с отядзуке, то не притрагивается к еде несколько дней. И то насильно его заставляет есть тигр, которому это тело надо регенерировать. Ещё одной крайностью выступает вес. Имея деньги и возможность сыто поесть, невольно набираешь пару килограммов, и когда удивлённый Джуничиро это подмечает становится тошно и стыдно. И в правду, впалые щёки стали округлее, живот тоже не такой уж и плоский. Это раздражает. Ацуши выкладываться на заданиях и в каком-то заброшенном складе тренируется часами, борется с тигром, падает в пыль, но упорно встаёт. Это восхищает его способность. У тигра есть воля, есть разум и он определённо доволен и недоволен хозяином одновременно. Упорный и погрязший в ненависти к себе.
Он ни на миг не забывает слова
надзирателя воспитателя, помнит каждое замечание о слабости духа и тела, помнит каждую издёвку, помнит каждое слово Осаму о жалости к себе, о слёзах, помнит каждую насмешку Акутагавы о неспособности управления собственной способностью. Каждый звук в его сторону выжигается в слабом и немного больном сознание. Он роет могилу на двоих. Для себя и тигра. Он топит себя в желчи, льёт ясные как дождь слёзы на разбитые после долгой тренировки коленки и все слепы чтобы заметить неладное. Все слепы чтобы увидеть боль солнечного мальчика. Не слеп Акутагава, внимательно изучающий его чтобы потом задеть посильнее и Накаджиме кажется что он недостаточно хорошо играет. Недостаточно врёт.
Недостаточно. Ты как всегда всё делаешь недостаточно. Недостаточно сил прикладываешь. Тебе недостаточно больно. Недостаточно обидно. Ты всё ещё отвратительно-неравильно-слабый. Отвратительный Накаджима Ацуши. У Ацуши истерика бьёт через край и ему стыдно плакаться в полосатую белоснежную шерсть, и без того залитую слезами, зверя, но тот как-то заботливо рыкает-урчит утробно, призывая расслабиться и утонуть не в ненависти к себе а в любви огромной кошки, искренне любящей хозяина.
Ацуши знает что такое косметика, в их коллективе много девушек, Ацуши используется немного светлый... Консилер вроде, мажет под глазами, носогубной складкой и размазывает по всему лицу и шее, перекрывая зеленоватую синеватость, выравнивая в более здоровый цвет. Он смотрит на отрожение в зеркале вновь, но опять чувствует отвращение, сознание помнит его без жирного бежевого слоя, в котором пачкается ворот белой футболки, впитавшей кровь, боль и мерзкие слёзы.
Дазай наконец видит слабую, израненую душу, готовую затухнуть в любой момент. Он хвалит Ацуши и видит как расцветает на губах нежная улыбка, а в прекрасных глазах горит уверенность в собственных силах.
Ацуши уверен - он слаб и отвратитен в своей слабости, но Осаму прерывает не успевшую начаться истерику, хватает за щёки, фокусируя чужой взгляд на себе.
Ацуши удивителен в своей слабости. Ацуши горит ярче с каждым поражением. Бьёт больнее. Кусает без жалости. Держит пистолет без дрожи, спуская курок.
За своей неприязнью Ацуши не видит себя и своих успехов. Не видит чего добился. Не видит чужих восхищённых взглядов, но видит каждый, наполненный неприязнью.
— Ты прекрасен.
Дазай говорит это, полностью уверенный в своих словах и у Ацуши подкашиваюися и без того слабые ноги. Он только что чуть не погиб, но толком не обращает на это внимания, но слова наставника грозят ему остановкой сердца. Он поднимает руки в немного защитном жесте, пытаясь отнекиваться и убедить в обратном, но Дазай перехватывает тонкие окрававленные запястья, притягивая почти в плотную, смотря с нескрываемым, не добром блеске.
— Я знаю что говорю. Или ты думаешь что я не прав?
Сказать, что он не прав - значит признать глупым, проявить неуважение, но Ацуши не смеет, молчит, отрицательно машет головой, желая чтобы эти горячие, сухие руки сжали сильнее, чем оно есть.
Ацуши любит всех, кроме себя, Осаму любит себя и никого более.
Ацуши самое приятное исключение. Он целует пыльную, белую макушку, ведя по потному виску. Скользит губами по пальцам, костяшкам и тыльной стороне ладоней. Мажет по скуле, курносому, красному носу и вжимается в окрававленный лоб.
Они, немного хмельные, пропахшие сигаретами, сидят у Ацуши в гостиной на диване и Осаму выводит его на разговор. Хочет показать разность их взглядов и Ацуши интересно, каким он выглядит в глазах того, кого любит всей душой. Он должен назвать то что ему не нравится, а Осаму ответит как видит он.
— Гетерохромия. Как мутант какой-то.
— Сплав драгоценных камней. Блеск сирени и закатного солнца.
— Фигура. Долговязая.
— Хочется накормить тебя как дитё малое. Хрупкий, точённый.
— Шрамы. Уродливое напоминание о слабости.
— Особенный рисунок, который есть только у тебя. Каждый напоминание о силе. Ты выжил, шрам лишь напоминание о грани между жизнью и смертью, ты победил в тех схватках.
Дазай говорит красиво и Ацуши сомневается в уродливости не только души, но и тела. На тысячу "уродливо" нашлось три тысячи "прекрасно", любой недостаток Осаму превратил в достоинство.
— Слёзы. Постоянно не к месту.
— Чудесное напоминание что ты жив и ты такой же человек как и другие. Они прекрасны, также как и ты.
Ацуши недоверяет ласковым словам, но Дазай показывает на деле. Не одно зеркало становится главным свидетелем. Он сжимает белые бока так правильно, что Накаджиме не до комплексов, но Осаму заставляет смотреть, терпеливо ждёт когда он практически взвоет, признает красоту, попросит сорванным голосом "ещё, пожалуйста!" и Дазай, размеренно толкавшийся едва наполовину, толкается в горячее нутро резко и твёрдо, достаточно чтобы услышать блаженный вскрик, но недостаточно чтобы выкинуть за грань крышесносного удовольствия. Он уже знает - толкнись он сильнее и Накаджима не выдержит, а он любит помучить его в сладостном напряжении, граничащим с болью, не явной, но едва ощутимой. Ацуши не тянет руки к паху, это бесполезно, Дазай видит и контролирует каждое движение и каждую эмоцию, заставляет прогибаться сильнее, крепко впереться дрожащими пальцами в керамическую поверхность столешницы, направляет его взор к зеркальной поверхности, заставляя смотреть на собственное красное лицо, растрёпанные волосы, слезящиеся глаза, приоткрытые, покусанные губы, подбородок, по которому тянется ниточка слюны и за который его удерживают изящные пальцы. Он видит в отражении голодный взгляд Осаму, видит как он целует багровое плечо и смотрит так хищно и восторженно, что Ацуши жмурит глаза, не в силах верить что так смотрят на
него. От этого осознания жарко так что хочется упасть в обморок.
— Не отводи взгляд, солнце. Смотри внимательно.
Горячий, осипший шёпот стягивает низ живота новой волной спазма. Он пересиливает себя, открывает глаза, чувствуя как пропадают пальцы с лица и ложатся на талию, наращивая темп, заставляя Накаджиму приложить все усилия чтобы не согнуться пополам, Осаму сказал смотреть, он будет смотреть, даже на грани разрядки.
— Ты же хочешь кончить? — едва заметный кивок, — Потерпи чуть - чуть, кончи когда я скажу, хорошо, солнце? — Ацуши не может совладать с голосом, поэтому опять лишь кивает. — Давай, мой хороший,
сейчас.
И Ацуши срывает в очередном диком и невероятном оргазме, сводя всё тело приятной судорогой. Дазай притормаживает и выходит, зная как сверх чувствителен Ацуши.
— Молодец, солнце, мой хороший, прекрасный, умный мальчик.
Он целует в висок и подхватывает поперёк живота трясущегося парнишку, прижимая к себе и не давая упасть.
— Ну, опять мытся.
Он ждёт когда Ацуши придёт в себя и сможет хотя бы встать. Его не интересует собственное, весьма мешающее возбуждение, ему важен Ацуши, доверчиво подставляющийся под горячие ладони.
Осаму показывает всю красоту Ацуши на каждой поверхности дома, неважно горизонтальной или вертикальной, везде есть зеркала, Осаму дразнит, раззадоривая чувствительное тело, вечно покрытое пятнами и укусами, не сильными, но заметными, Осаму важно довести Ацуши до немыслимо размеренного и напряжённого одновременно состояния, доводя до сорванного голоса и слёз. Ацуши не понимает слов и не верит им, он не знает и язык тела и нормального секса, точнее не знал, но в этом прелесть - новинка, способная довести до иступления. Под чутким взором и осторожными руками он невольно засматривается на своё тело, так идеально подходящее другому, на собственную бледность и шрамы, его особенный узор тела, которого нет ни у кого. Это приятно. Он почти не занимается самокопанием, а ежели и начинает Дазай рядом, готовый вытрахать дух и мысли, оставляя голову пустой. Он знает об опасности чрезмерного секса и знает все особые точки на чужом теле, знает как доставить удовольствие без члена или пальцев в заднице. Неважно как, главное что Ацуши видит себя, видит каким невообразимым может быть и его лик в этот момент доставляет не только сексуальное наслаждение, но и эстетическое. Ацуши сплошная эстетика ненависти, принятия и восхищения.
Вдруг почувствовала я силу
Ощутила себя красивой
Неуверенность как в могилу
Наконец я могу дышать
