Трусливый.

— Ну же… Иди сюда, — женщина протянула обе руки сыну, стоя по бёдра в воде.  — Нет! — решительно выкрикнул мальчик, топнув босой ножкой. — Вы опять меня на глубину потянете!       Его щёчки негодующе заалели, губки поджались, а два белых крылышка нервно дёргались. Двуглавый, уже добрых десять минут нежащийся в тёплых волнах, с переменным интересом наблюдал за их действиями: пока одна голова блаженно игралась с водой, пропуская приятную жидкость через перья и вымывая накопившиеся в пухе веточки и грязь, вторая, чуть наклонившись, лениво смотрела рубиновыми глазами на упирающегося мальчишку и на его не менее упёртую мать, не понимая, для чего они разводили весь этот балаган в такой прекрасный денёк. Потом головы менялись местами, а то и разом ныряли под речную гладь, и, когда выныривали, всё также видели эту картину: РИ на берегу топчется, а Русь с великим трепетом подзывает трусишку к себе.       День медленно перетекал в оранжево-жёлтое небо и по-летнему ласкал кожу палящими лучами Солнца, поэтому речка успела набраться тепла и не обжигала холодом, да и Московская была освобождена от дел до следующего утра, поэтому Герб хотел побольше побыть с хозяюшкой и порезвиться от души… Но без сына она не станет купаться, а заставить непослушного ребёнка хотя бы зайти в воду не получалось уже в который раз…  — Тут же нет ничего страшного, — улыбалось Царство, поглаживая речную гладь пальцами, как ручного зверя.  — А как же водяные и русалки? — не унимался мальчик. — Они же как раз на глубине и живут!  — Это место чистое: Двуглавый давно разогнал всех её жителей, — спокойно и мягко выдохнула Русь. — Остались только рыбки…  — Но они могут вернуться! Вы же не освещали реку!  — Но мы же ходим только сюда. Вряд ли они захотят ещё раз встретиться с ним, — по-доброму поглядывая на кублашащегося Орла, ответила Московская. — Просто возьми меня за руку. Я тебя не отпущу…  — Нет! Кто-нибудь меня обязательно схватит и утащит на дно! — будущий правитель дёрнулся от протянутой ладошки, как от огня. — Не пойду, не пойду!       Тут Герб обречённо запищал, опуская плечи, но потом обдуманно покачался на волне, подплыл к своим «таким упёртым» хозяевам, удивляя своим решительным и чуть суровым взглядом обоих, потянулся к мальцу и схватил его за шкирку, но бережно, стараясь не задеть пока что слабенькие крылышки.  — Что ты делаешь, пернатый? Опусти меня на берег, да побыстрее! — завозмущался РИ, размахивая ручками и крыльями, но его непочтительно проигнорировали.  — Двуглавый? — уже с нотками беспокойства в мягком голосе произнесла женщина, не привыкшая к решительным действиям со стороны питомца.       Герб что-то просипел свободной пастью и вперевалочку побрёл вглубь реки.  — Не смей! Отпусти меня, глупая птица! — с нарастающей паникой закричал мальчик, пока водная граница всё ближе и ближе подбиралась к нему. — Немедленно верни меня на берег! Я тебе этого не прощу! Слышишь?  — Двуглавый, это не игра! Не пугай его! — больше испуганно, нежели строго окрикнуло его Царство, а Орёл повернул к ней другую голову и, подцепив за мокрое лёгкое платьице, усадил хозяюшку себе на спину. — Пожалуйста, верни его на берег… — цепляясь пальцами за прилипающие перья, вымолвила мать, но, поймав на редкость успокаивающий и нежный блеск в красных радужках, закусила потресканные губы и решила довериться пернатому.       Ребёнок бился в клюве огромной птицы, как мышка в клюве сипухи, кричал угрозы, правда, не заходя за рамки приличия, и не смел раскрыть глаза: его грудь уже ныла, как и горло, а под коркой билась зайцем леденящая нервы мысль: «Утону, ведь! Утону! Он сейчас бросит!». Московская, как ласточка, прижалась к мощному телу и лишь сжимала пальцами ольховые перья, пытаясь успокоить ноющее материнское сердце, пока над рекой разносились крики сына: «Что же он хочет сделать? Бросить в воду? Нет-нет! Он не настолько жестокий! Опустит, а потом поднимет, как учат плавать маленьких детей? Но так он его ещё больше напугает! Это же надо делать на мелководье!». Ну как он может так спокойно держать едва ли не плачущего ребёнка? Как может оставаться таким спокойным, когда он чуть ли не с ума сходит и так отчаянно бьётся? Ну вот как? Она сейчас сама заплачет, если всё это не прекратиться!       Вдруг Двуглавый запищал прямо в ухо РИ.  — Да что ты!.. — гневно выпалил малец, вмиг разлепляя веки и пытливо глядя прямо в красную радужку пернатому, и хотел уже начать ругаться…       Но тут Герб быстро ткнул клювом мальчика в щёку и повернул его головушку, вынуждая всё-таки посмотреть на речку. Всё возмущение будущего правителя исчезло, как стая птиц, сорвавшаяся с веток дерева, уступая место липкому страху и непониманию. Кричать всё ещё хотелось, но этот крик застрял где-то в пищеводе, тесня стенки. Он в каком-то трансе наблюдал за своим отражением: на него также испуганно смотрел такой же сжавшийся, растрёпанный, загорело-бледноватый мальчик, в глазах которого можно было отыскать темноту и сырость всех земляных, затхлых погребов, сравнимых с застоявшимся болотом, что дышит прелостью и лишайниками. Того словно посадили в клетку к диким зверям, что собирались растерзать его от голода. РИ боялся вдохнуть, утопая в ужасе своего двойника, будто бы не признавая в нём самого себя. Ну не мог он быть этим… Этим напуганным существом! Не такие же у него глаза, в самом-то деле! Не такие же?.. Верно?       Он боязливо поджал к дрожащему тельцу трясущиеся ручки и ножки, ощущая, как они чуть похолодели, и приобнял себя крылышками.  — Пожалуйста… Верни меня на берег… Прошу… — зажмурившись, и совсем тихо пролепетал мальчик. — Верни на берег… Верни! — он снова начал паниковать, когда его не только не послушали, но и уверенно опустили к речной глади. — Не надо! Прошу! Не бросай! Пожалуйста! — взмахнув крыльями, воскликнул РИ, не зная, брыкаться в клюве или же сжаться сильнее, чтобы ненароком не коснуться пугающей воды. На глазках собралась противная влага.  — Двуг… — хотела уже вступиться за сына Русь, дёргаясь вперёд, но Орёл как-то тихо и робко пискнул, опаляя бледноватую щёчку и опять привлекая внимание мальчика, а затем легонько дотронулся другим клювом до тонкой водяной плёнки, вызывая мелкую рябь.       Ни мать, ни ребёнок сначала ничего не поняли, но стоило ему указать куда-то вглубь реки, как в тени его массивной головы мальчику удалось что-то рассмотреть…       Это было темноватое илистое дно… Но оно не было тёмным, как непроходимое болото, или чёрным, как глубокая яма, где можно было сломать себе шею… Его покрывал, как тонким одеялом, золотистый, сыпучий песок, который хотелось пропустить сквозь пальцы, мелкие перламутровые осколки ракушек и редкие бурые и зеленоватые водоросли, листочками похожие на иголочки или деревянные массивные ложки. Где-то можно было заприметить кучками сидящих мидий. Над ним плавали не прожорливые водяные и страшные русалки, а простые рыбы: крупные караси и окуни со своим молодняком, блестя чешуёй и мерно покачивая яркими хвостами. Свет играючи падал на воду, но не рябил в глазах, а мягко ластился в волнах, придавая всему нежно-бежевые тона с золотистыми искорками. И до всего этого хотелось дотронуться: погладить водоросли, какие чем-то напоминали гриву лошадей, поймать окунька, такого скользкого и холодного, но такого интересного, коснуться пальцами острых, гладких осколков ракушек, боясь порезаться… РИ завороженно смотрел на эту простую, но живую картинку в тени Двуглавого, и с трудом подавлял в себе желание протянуть руку и попытаться схватить проплывающую мимо рыбку. Лёгкий страх ещё сидел у него в груди, не давая сделать этого…       Герб, будто прочитав его мысли, опустил одно крыло в толщу воды и легонько проскользил пером по спинке одного окунька — рыба тут же дёрнулась и устремилась ко дну, пугая своих соседей, а ребёнок наконец засмеялся. Чуть зажато, слегка трясясь, но засмеялся, справляясь с напряжением. Впервые за сегодняшний день…       Московская облегчённо выдохнула, разжимая мокрые перья. Орёл потянул мальчика вверх и вернул матери. Он первые секунды прижимался к родной груди, давая наконец слезам выйти на свет и слушая и её, и своё сердце, что колотилось молоточком по наковальне лёгких, а потом нерешительно отпрянул.  — В-Вы видели, матушка? Т-Там так красиво! — взволнованно и потрясываясь, заулыбался будущий монарх.  — Да, там очень красиво, — убирая ладошкой следы слезинок, гладя его по волосам, а потом целуя в лобик, ответила Русь, повторно обнимая сына. — Хочешь ещё посмотреть?  — Очень! — более решительным голоском воскликнул малец, садясь и прижимаясь спиной к матери, дёргая белоснежными крылышками.       Она только поцеловала ребёнка в макушку и посмотрела на Двуглавого. Птица мирно плыла по течению, разрезая одним клювом водную гладь, а второй головой создавая тень для маленького хозяина. Он мельком глянул на женщину, улыбаясь яркими рубиновыми глазами, а ей вдруг стало так горестно от осознания того, что она не доверяла ему, ему, самому близкому и дорогому другу, который никогда не обманет и не предаст, никогда не навредит ей или её сыну, и слёзы сами подступили к горлу. Герб же наклонился к ней и лизнул тонким языком покрасневшую щёку, как бы говоря: «Всё-таки ты — мать. Не сокрушайся. Я понимаю…».