Герой

…И кажется, нет предела, но когда что-то кажется — Надо поставить крестик…

***

      Холодный ветер мурашками пробегает по телу. Ещё тёплому, сохраняющему остатки жизни. К сожалению, не сохраняя кровь, вытекающую из глубоких ран. Можно ли ещё сказать, что тело живёт? Оно ведёт борьбу. Живое? Пытается дышать и шептать что-то. Только вот, кажется, что при следующем приступе кашля вместе с кровью на траву, из-за освещения окрашенной в синий, выпадут куски разорванных лёгких. Но тело продолжает бой. Глупое. Что оно пытается доказать. Оно сгорает. Но продолжает идти, усиливая собственные страдания. До тех пор, пока не падает, больше не в силах стоять на ногах.       Иноске лежит на траве, окропленной его собственной кровью, и не может больше сделать и вдоха. Перед глазами звёзды. Настоящие или нарисованные подсознанием. Не ясно. Они такие маленькие и ледяные. Словно и вправду лишь игра сознания. Охотник пытается чувствовать. Только вот осязание притупилось. Хашибира, казалось, даже не чувствует траву, что сжимает в руках. Но он уверен, что хватается за неё. Как за спасительную соломинку.       Также тело цепляется за хрупкую жизнь.       Хочется почувствовать хоть что-то. Хотя бы боль. Абсолютная пустота и притуплённые ощущения раздражали охотника. Неужели он умрёт вот так, даже не заметив этого. Не поняв, каково это, умирать.       Иноске пытается слушать, но слышит только собственное сердцебиение. Глухое, обжигающее. И понимает, что, видимо, ещё и глух. Перед глазами неменяющаяся картина — синее небо, белые холодные звёзды. Небо и звёзды. Это не то, совсем не то, что хотел бы увидеть Хашибира перед смертью.       Очередная попытка вдохнуть отдаётся ударом. Иноске наконец-то что-то чувствует. Правда, это «что-то» — боль. Это уже хорошо. Говорит о том, что он всё ещё в человеческом, живом теле.       Охотник заливается болезненным кашлем. И боль почему-то снова притупляется. Больно становится уже от пустоты. Неужели тело может не чувствовать ничего? Это так же абсурдно, как ни о чём не думать. Словно все нервные окончания вырвали из Хашибиры. Противно. До тошноты и ненависти к слабому телу, что даже умереть не может.       Время тянется мучительно долго, не позволяя умереть спокойно. Не позволяя сладко заснуть, но и не давая сделать что-то для того, чтобы выжить. А как же то красивое описание смерти из книг, которые ему читал Танджиро? Обман?        — «Бесполезное время» —       Выделилось в голове охотника. Он умирает медленно и бессмысленно. Умирает, оставив лишь кровь на траве. Обидно. Иноске — настоящая легенда, а умирает в постыдном одиночестве.       Иноске не понимает, почему он должен умирать так. Так мучительно. Он бы добил себя, только не чувствует рук и пошевелиться не может.

***

      Танджиро бежал.       И он прекрасно знал, что Зеницу тоже бежит. Туда же, куда и он. Связь, что они выплетали годами оказалась сильнее, чем можно было бы подумать. Камадо не чувствовал Иноске, как это было раньше. Демоны трусливо сбежали, и, в ином случае, трое охотников бы непременно догнали их и убили. Только вот ощущения их никогда не подводили и сейчас самым важным было успеть.       Успеть куда? Это уже другой вопрос.       Камадо был ответственен за жизнь Иноске и Зеницу. Он повторял это себе каждый день. Отправляясь на задание, затачивая клинок, целуя их и вспоминая тёплые улыбки. Он герой в этой истории. Танджиро обязан был защищать тех, кому приходилось находится рядом. Он словно притягивал опасности и чувствовал вину.       И если он сейчас не успеет, может случится нечто страшное.       Лишь из-за того, что он не оценил ситуацию в полной мере. Не подумал о ранах Хашибиры. Он виноват в том, что охотникам пришлось разделиться. Если Иноске умрёт, это случится по вине Танджиро.

***

      Зеницу бежал.       Бежал, спотыкаясь и чувствуя, кажется, чужую боль по всему телу. Это не могла быть его боль, никак не могла. Он слышал, как угасал звук Иноске. Словно вытекая с кровью. И подсознательно охотник понимал, что «словно» здесь лишнее, но принимать это так просто не собирался.       Иноске почти бессмертный. Он самый живучий из их тройки. Он сильный. Сильный, гибкий, уверенный в своих действиях. Хашибира использует неизвестный никому стиль фехтования и собственное, особенное дыхание.       Он не может умереть так просто. Иноске сражался даже тогда, когда все предполагали, что ему разорвали сердце.       У Зеницу сломана нога и, кажется, пару рёбер, но собственная боль, по его мнению, не сравниться с болью Иноске.       Агацума наконец приблизился к Иноске. Когда он увидел тело, лежащее на окровавленной траве, сердце парня пропустило удар. Зеницу от испуга упал в нескольких шагах от Хашибиры и закричал, пытаясь получить от парня хоть какую-то реакцию.       От одного только вида Иноске можно было сказать, что ему недолго осталось. Крови было столько, что любой имел бы право удивиться, как парень мог ещё кашлять ею. Грудь была вся в сине-фиолетовых, иногда даже чёрных пятнах. И кроме того на вид можно было определить насколько страшны его переломы.       Иноске услышал испуганный крик. Кто-то звал его. Надрывая горло и, словно, давясь его собственной кровью. Ему показалось, что это галлюцинация. Или может, Хашибиру уже встречают в раю? Интересно, кто. Может, его мама… Танджиро говорил, что у всех есть мама. Значит ли это, что мама Иноске встретит его в раю? В раю ли она? Слишком много глупых вопросов. Так вот о чём думает умирающий человек.*       Зеницу встал на ноги, подбегая к парню. Он сел на землю возле тела Хашибиры, пачкаясь в его крови. Руки Агацумы дрожали, он совсем не знал, как помочь парню. Он крепко сжал его руки, желая получить от Иноске, хоть какое-то доказательство того, что он ещё жив. Зеницу нервно пытался вспомнить хоть что-то из рассказов Шинобу об оказании первой помощи. Но Бабочка не предупреждала о том, что делать при таком состоянии лёгких! Или предупреждала, но он не слушал.       — Иноске! Иноске, не смей умирать! Я тебе не разрешаю! —       Хашибира очень размыто слышал, не понимая, чего от него хотят. Звон в ушах не позволял полностью понять, смысл сказанных слов, но он точно смог определить хозяина голоса.       Зеницу. Что он здесь делает? Неужели, Иноске всё ещё живой? Он до сих пор умирает? От разочарования засаднило в груди. Хашибира так надеялся, что ему не придётся видеть как страдают из-за его неосторожности дорогие ему люди. Он всё ещё не может ничего сделать. Ну почему так.       Иноске перевёл стеклянный взгляд на рыдающего мальчишку, что так сильно сжимал руку Хашибиры, прижимая её к груди. Почему Иноске не почувствовал прикосновения Агацумы?       Зеницу бесконечно рыдал, не в силах как-то помочь и боясь сделать только хуже. Танджиро бы смог спасти Иноске. Он бы обязательно попытался. Приложил бы все усилия, вместо того, чтобы попусту тратить время на слёзы. А теперь Зеницу будет виноват в его смерти. Виноват в том, что не смог взять себя в руки.       Тут Зеницу понял, что слышит Танджиро. Совсем рядом, он вот-вот будет здесь. Танджиро сможет помочь Иноске! Подняв взгляд, Зеницу одной рукой стал стирать с глаз слёзы, что упорно продолжали стекать по щекам, не давая увидеть полную картину.       — Иноске, миленький, подожди ещё немножко! Танджиро уже рядом, он поможет! —       Зеницу, сильнее сжал руку Хашибиры, склоняясь над парнем, надеясь, что он всё же услышит его.       Иноске смотрел на Зеницу ничего не изображающим взглядом. Абсолютная пустота, словно эти зелёные глаза принадлежат мертвецу, а не человеку, что ещё может воспринимать окружение. Почему он ещё не потерял сознание? Это от того, что нервные окончания притупились? Или, может, Иноске просто не суждено умереть спокойно…       Иноске вдруг понял, что ему так настойчиво пытался сказать Зеницу. Танджиро? Поможет? Но как он может помочь, если Иноске умирает. Неужели Агацума не видит? Хашибира хотел бы хорошенько врезать ему и сказать, что ему уже ничем не помочь, но смог только заплакать. Не навзрыд, переходя в истерику, как это делал напуганный Зеницу. Нет. Из его глаз просто стали вытекать солёные слёзы. Стекать по вискам, смешиваясь с кровью на лице.       Как грустно. Он и вправду умирает.       Зеницу, дрожа, шептал о том, что всё будет хорошо, целуя окровавленную мертвенно холодную руку Иноске. Он чувствовал, как внутри рушится что-то жизненно важное. Что-то, необходимое, как воздух, утекало через руки с кровью Хашибиры. С кровью, что, смешиваясь со слезами, стекала от посиневших губ. Дальше — по шее, ключицам, просто капая на траву.       Когда Танджиро наконец увидел Иноске и Зеницу, ему показалось, что он опоздал. Не успел. Не смог помочь. Не отсрочил неизбежное. Горло предательски сдавило. Камадо показалось, что он вот-вот упадёт и зарыдает от безысходности, но он почувствовал тепло, исходящее от Иноске. Такое маленькое и еле ощутимое. Как огонь от свечи в кромешной темноте ночи. Но это была надежда. Надежда на то, что ещё можно что-то сделать.       Или хотя бы… попрощаться.       Иноске не мечтал о большем, как увидеть перед смертью лица любимых людей. Он хотел бы увидеть их улыбки. Хотел услышать, что всё хорошо и скоро всё закончится. Хашибира был бы готов умирать в мучениях, лишь бы эти два идиота были рядом и врали, что он не умрёт и всё будет в порядке.       Танджиро сначала стоял у тела Иноске, осматривая Хашибиру и надеясь найти хоть одно доказательство того, что парень выживет. Но, поняв, что находится в безвыходной ситуации, сполз на землю, жалобно глядя то на Зеницу, то на Иноске, желая увидеть в лицах любимых поддержку. Только вот Иноске смотрел словно сквозь него, а Зеницу и сам взглядом молил о помощи.       Иноске попытался что-то сказать, но вырвался лишь ослабленный хрип, смотря на Танджиро с мольбой. Он так хотел почувствовать парня вновь. Неужели он так много просит?! Жалкая нежность перед смертью, которую он так ненавидел раньше. Сейчас Иноске жалел о всех тех поцелуях, от которых увернулся. Он жалел о том, как сбрасывал руки Танджиро со своих волос и злился на Зеницу, когда тот целовал его в нос. Ему казалось, что у их любви нет предела.       А сейчас он умирает.       Умирает и больше не сможет вернуть те, упущенные мгновения. Не сможет подарить ещё пару поцелуев. И больше никогда не встретит с ними рассвет. Не возмутится слишком громкому пению птиц и не обнимет их обоих. Не исполнит столько желаний.       Из глаз Иноске вновь хлынули слёзы, а из горла вырвался протяжный вой, смешавшийся с хрипами. Как он смел так не ценить мгновения, рядом с любимыми.       — Иноске, милый, —       Зеницу удивленно посмотрел на Танджиро, что словами прервал испуг всех троих. Он улыбнулся, даже несмотря на то, что его лицо изображало абсолютную глубокую грусть, а глаза были полны слёз.       — Не трать силы, —       Камадо провёл рукой по волосам Иноске. Его голос дрожал, но на лице упорно держалась улыбка. Танджиро рукавом хаори вытер с лица Иноске кровь и слёзы.       — Побудь с нами ещё пару мгновений, —       Пара слёз скатилась с щёк Танджиро, падая на волосы Хашибиры. Камадо вновь провёл по его локонам, словно собираясь заплетать их в красивые косички. Он давно просил Иноске об этом. Хашибира ругался, что успеется, когда волосы отрастут, тогда и попробует. Не успелось. Не заплели они эти проклятые косички.       Иноске смотрел на Камадо, стараясь сфокусировать взгляд на любимой, такой родной улыбке. Он хотел выжечь её в своём сознании, желая сохранить навсегда. Танджиро был словно солнце. Хашибира рад, что он смог увидеть своё солнце. Парень не мог сделать ничего, кроме как благодарно смотреть на Камадо и пытаться улыбнуться. Наверняка, получалось отвратно. Но он умирает, ему можно позволить себе слабость.       Зеницу так и застыл. С рукой Иноске на груди и солёными слезами на лице. Он вновь удивился, как Танджиро смог так быстро взять себя в руки. Речь шла о смерти их любимого человека, а он… улыбался. Улыбался, зная, что Хашибира хотел это увидеть. Увидеть его улыбку. Агацума ненавидел себя за свою слабость и беспомощность. Он подсел к Иноске с другой стороны, не отпуская его руки и тоже улыбнулся.       — С…ой…те, —       Слова Иноске вновь больше походили на один бесконечный хрип, но и Зеницу, и Танджиро смогли разобрать смысл сказанного. Иноске просил их спеть. Колыбельную, что ему пела мама, когда Хашибира был совсем маленький. Танджиро и Зеницу пару раз пели ему свою версию колыбельной «Клянусь на мизинцах». Когда Иноске было совсем плохо он приходил к парням и просил петь. Это всегда было очень трогательно. Хашибира устраивался в их объятьях и слушал. Он никогда не плакал, лишь глаза предательски намокали, раскрывая его грусть.       — Солнце мое, клянусь на мизинцах, что, —       Начал Танджиро дрожащим, но всё же льющимся певучим голосом, начиная распев. Обычно вёл Зеницу, но сегодня Танджиро хотел изменить песню. Они ведь поют её в последний раз. Больше он не будет клясться в том, что защитит Хашибиру от всего.       Он не справился с этой задачей.       — Никто не разрушит твой сон, —       Неровно дыша продолжил Зеницу старый сон. Дальше должны были следовать слова о том, что они будут охранять его сон и никто не посмеет ему навредить. Но это оказалась ложь, поэтому Танджиро продолжил по-другому.       — Что твой сон будет вечным, и так бесконечно, —       Зеницу посмотрел на Камадо с немым вопросом, не понимая какие слова ему следует петь. Танджиро почувствовал взгляд Агацумы и невесомо кивнул, как бы говоря ему не отходить от текста. Танджиро виноват в этом и он сам разрушит песню для Иноске.       Иноске же лежал на коленях Танджиро, чувствуя лишь абсолютную пустоту, но уверенный в том, что сейчас улыбается. Он был так рад вновь услышать их голоса. И родные слова только их песни. В раю некому будет спеть это Хашибире. Там он будет совершенно один. По щеке вновь потекла слеза, привлекая чужое внимание.       — Споём. С тобою же вместе, —       Зеницу стёр с лица Иноске слезу. Он не хотел видеть слёз Хашибиры, даже несмотря на то, что глаз самого Агацумы они лились фонтанами. Не стоит плакать, ведь так? Иноске станет лучше, когда всё закончится.       — Мы напоследок. Втроём, —       Танджиро перебил Зеницу, исполняя его партию, но, как ему казалось, оправданно. Они должны исполнить эту песню именно так. Рвано и смешанно. Словно две разные песни, совершенно не связанные друг с другом.       — Клянусь на мизинцах, что словно на спицах, сплетём наши судьбы мы нитью, —       Напел Зеницу, поднимая взгляд на звёздное небо. Он чувствовал какое-то неправильное расслабление, связанное с песней. Дыхание восстанавливалось, а происходящее казалось таким нереальным. Словно на его руках не умирает самый дорогой человек.       — Такою же прочной как сон, —       Добавил Танджиро, продолжая гладить Иноске по волосам и вновь роняя на них слёзы. Он не представлял себе жизнь без Иноске или Зеницу, так почему же… Сейчас ему приходится терять Хашибиру. Почему он не может ничем помочь любимым глазам-малахитам. Он бы с уверенностью отдал свою жизнь, если б только можно было провести такой обмен.       — Клянусь на мизинцах, что вновь ты почувствуешь всё, что сейчас не дано, —       Зеницу представлял, что они сейчас вновь сидят на крыше поместья и смотрят на закат. Он старался не думать о плохом, чтобы суметь закончить песню. Чтобы не разочаровать Иноске и достойно перенести это. «Я не выдержу! Если ты умрёшь, я не выдержу!» — в голове всплыла фраза из книги. Это была одна из тех книг, что Танджиро не читал Иноске. Плохой конец, как прискорбно. Прям как и в их истории.       — Что сейчас не дано, и наше время прошло, —       Слова Танджиро лишь нагоняли грусти. Теперь Зеницу понимал, зачем он это делал. Камадо провожал Иноске. Заканчивая не только этот момент, но и ставя окончательную точку в песне. Ведь они никогда не допевали до конца, оставляя веру в то, что всё ещё впереди. Теперь их всё закончилось.       — Но я буду любить и улыбку дарить. Всё равно, —       Зеницу, не выдержав вновь заплакал, покрывая поцелуями руку Иноске, сжимая до посинения собственных костяшек. Как же больно. Самая жуткая боль в жизни — боль потери. Особенно когда ты находишься рядом и ничем, совсем ничем не можешь помочь.       — И ты клянись, что дождёшься меня там где солнце цвело. Приведёшь нас к рассвету, —       Глаза Иноске уже начали закрываться, словно он и вправду лишь погружается в сон. А когда он проснётся, то рядом будет Зеницу и Танджиро. И он расскажет им о своём странном сне и обязательно обнимет и поцелует каждого. Позволит Танджиро заплести косички и разрешит Агацуме поцеловать его в нос. И они вместе будут смотреть закат, а потом долго-долго обниматься и говорить друг-другу, как же сильно любят. Но Иноске хотел вначале дослушать песню. На этот раз до конца.       — И жизнь, что похожа на сон… А нам откроется лето, —       Послушно продолжил Зеницу, утыкаясь в плечо Танджиро, желая ощутить хоть какую-то поддержку. Но даже Камадо, всегда тёплый и дарящий счастье, сейчас был холодным и поникшим. Агацума наконец беспомощно зарыдал, зная, что больше ему петь не придётся.       — Но мне ты позволь забрать свою клятву, что я таки исполнить не смог, —       Танджиро одной рукой обнял Зеницу за плечо, второй, нежно проводя по щеке Иноске. Он так надеялся, что Хашибира сможет впитать эту последнюю попытку проявить ласку. Последнюю близость, которой больше никогда не будет.       — Засыпай, ну, а я никогда не прощу этот мир, —       Иноске полностью охладел, сердце пропускало последние удары, глаза уже не видели, лишь стеклянно смотрели на Танджиро и Зеницу. Он так и не услышал последних слов песни.       — За то, что забрал он тебя, —       Танджиро прошептал эти слова, закрывая глаза Иноске, не желая продолжать эту пытку.       Умер. Часть это бесконечного мира умерла, забрав с собой все прикосновения и слова. Ненависть к себе и всему сущему пробирала до костей. Как же это низко, забрать у него что-то столь важное.       На горизонте стали видны первые лучи солнца. Они освещали лес и поле, на котором сидели охотники. Первые лучи согревали тела, ледяные от испуга и долгого бездействия. Запели птицы, провожая Иноске в более светлый мир. Он умер героем. А Танджиро и Зеницу не смогли спасти его.

***