Герой

***

       Тело сковывает жуткий холод. Пробирает до костей и сжигает лёгкие. Сердце перестаёт биться, словно его вырывают из груди. Холод пробегается по позвоночнику, заставляя неестественно изогнуться и протяжно завыть. Тело болит. Замерзает. Но его обладатель всё равно не в сознании, он держится лишь на инстинктах. Пальцы ломает мороз, вызванный быстрым ростом ногтей. А глаза словно слепнут от непрекращающийся боли. Бесконечный холод заставляет всё тело гореть, в немощной попытке согреться. Оно тянется к свету, которого на самом деле и в помине нет в глухом лесу.

***

      Зеницу через силу разлепляет глаза, чувствуя почём невыносимую боль. Он стоит на коленях, уткнувшись взглядом в одну точку, не видя, к сожалению, что именно там находится. Перед глазами всё плывёт. И эта невыносимая боль… Словно с него стянули кожу и поспешно посыпали раны солью. Такой боли он бы и врагу не пожелал. Он словно чувствует своё тело, но почему-то совсем не в силах им управлять. Агацума ощущал себя марионеткой в руках опытного кукловода.       Зеницу наконец смог осознать, что он видит. С глаз сошла липкая пелена, позволяя оглянуться. Зрение охотника словно переменилось. Стало резким и будто более чётким. В ушах перестало предательски звенеть, позволяя наконец словно вынырнуть из тёмного омута, но холод не отходил, продолжая мучать и заставляя рвано вдыхать разряженный воздух. Почему он такой тяжёлый? Лёгкие словно уже не способны воспринимать кислород.       Перед Зеницу стоял Танджиро. Руки охотника крепко обхватывали рукоять клинка, направляя его, почему-то, на Агацуму. В глазах Камадо можно было увидеть звериный ужас. Он смотрел на Зеницу, как на мертвеца.

С таким же испугом он смотрел на умирающего Иноске.

      В уголках глаз парня можно было увидеть слёзы, но Танджиро упорно не моргал, не позволяя им предательски скатится по щекам. Чего он так боится? Почему не согреет Агацуму, почему не успокоит? На лице Камадо красовались множество ссадин, а на плече охотника — рваная рана. Явно очень глубокая, причиняющая адскую боль. Битва с высшей луной выдалась тяжёлой, удивительно, что Танджиро не упал на землю, обессиленный. Подобно Зеницу, что совершенно не понимал ни своей боли, ни страха Камадо.       — Танджиро? —       Позвал его Зеницу, протягивая к парню руки, словно прося объятий. Голос был каким-то неестественно тихим. Таким же холодным, как и тело Зеницу. Как же страшно. Почему ему так холодно? Может, Агацума умер и сейчас призрак? Камадо его просто не видит? А испуг и сфокусированный взгляд из-за невозможности принять его смерть?       Камадо сделал шаг назад, словно ещё больше пугаясь от действий Зеницу. Руки парня заметно дрожали, но он даже не дёрнулся на встречу Агацуме. Не обнял, радуясь, что с ним всё хорошо, что он жив. И даже не подумал поцеловать холодные губы парня, стараясь отдать всё своё тепло. Зеницу даже обижала такая отстранённость Танджиро.       — Танджиро? Что не так? —       Зеницу наклонил голову, вдруг фокусируя взгляд на собственных руках. Они были такие бледные. Почти синие. У Агацумы всегда была бледная, почти белая кожа, но это явный перебор. И вправду, как у мертвеца. Покрутив руками он обнаружил длинные, острые ногти, словно созданные для того, чтобы разрывать плоть.       Зеницу снова задрожал, чувствуя холод и боль. Что же с ним происходит? Почему это так мучительно и страшно? Во рту защипало, зубы словно царапали щёки изнутри, разрывая дёсны. Из глаз Агацумы побежали слёзы. Такие же холодные, как и тело парня. Он снова плакал больше от страха, чем от режущей боли, как девчонка.       — Ты не хочешь убить меня? —       С надеждой спросил Танджиро, опуская клинок и подходя ближе к Зеницу. Надежда на то, что всё обошлось была дорога, необходима. Словно луч света в кромешной тьме. Камадо откинул клинок, даже не пытаясь тешить себя надеждой, что сможет хотя бы ранить Зеницу. Он слишком много потерял, чтобы пережить ещё одну утрату. После глушащей, тяжёлой смерти Иноске, Танджиро не отходил от Агацумы. Зеницу сам стал надеждой. И его смерть бы убила Камадо. Разрушила бы его изнутри, поражая и сердце и лёгкие. Смерть Зеницу поразила бы его душу. Он бы не смог пережить это снова.       Танджиро словно сорвался, стоило ему увидеть слёзы на щеках парня. Он подбежал к нему, так же вставая на колени и крепко обнимая, наконец согревая. Будь что будет. Танджиро никак не сможет помешать Зеницу. Он связан по рукам и ногам своей болью и страхом. Слишком тяжело. Смерть — слишком тяжело.       — Уби…ть? —       Прошептал Агацума словно не переспрашивая, а утверждая то, что он собирается сделать именно это. Он не мог понять, о чём говорит Танджиро, но чувствовал, как сознание мутнеет, снова утягивая его в болото. Глубокое, жутко противное. Что и вздоха сделать нельзя — задыхаешься от воды и ила. Глубокий омут вновь не позволял трезво взглянуть на Камадо.       Больно, как же было больно.       Зеницу с силой вцепился в форму Танджиро, дрожа от холода. Он не смущаясь плакал. Лишь от невозможности закричать. Горло словно сдавили проволокой. Она оставляла глубокие порезы и душила. Перекрывала воздух.       — Зеницу? —       Танджиро беспокоился. Танджиро надеялся, что Агацума сможет справится. Что будет таким же сильным, как Незуко.

Что он не повторит свою ошибку вновь. Не позволит Зеницу умереть, как Иноске.

      Для Агацумы собственное имя звучало чужим. Словно и не его вовсе. А голос Танджиро, полный беспокойства и заботы казался таким отдалённым. Будто и говорили тоже совсем не с ним. Зеницу хотел бы обнять Камадо и заплакать ему в плечо. Как он мог допустить то, что Агацуме сейчас так больно? Почему ничего не может исправить? Он чувствовал себя маленьким ребёнком, который лишь хотел, чтобы его пожалели, приласкали, пряча от страшного сна. Хотелось, чтобы Танджиро также укрыл его от боли и холода.       — Убить, —       Повторил Зеницу, сильнее сжимая руки на плечах Танджиро. Слезы стекали по щекам, с подбородка падали на холодную траву, хаори Камадо, изодранную форму самого Агацумы.

Утром от них не останется ничего, кроме этих слёз.

      Танджиро смотрел на Зеницу с ожиданием. Если Агацума сможет перебороть сущность демона, то они смогут пережить это. Не одному из них не придётся переживать потерю. Всё будет почти также, как и раньше. И чувство вины, душащее его каждый день, может, ослабит свою хватку.       — Мне придётся убить, —       Голос Зеницу переменился. Словно он погрузился в сон. Он говорил жёстко, даже, наверно, грубо. Голос перестал дрожать. Будто перед Танджиро появлялся совершенно другой человек.

А может и вовсе не человек.

      Агацума поднял на Камадо стеклянный взгляд с узкими, кошачьими зрачками. Они всё так же прекрасны и ярки. Всё так же грустно блестят от солёных слёз. И даже отражают холодный свет луны, переливаясь от жёлтого к небесно-голубому. Он смотрел так невинно, словно ребёнок. Но при этом в золоте глаз отражался холодный страх.       Через секунду сменившийся жаждой крови. Звериным голодом. Желанием уничтожить.       Танджиро не успел поразиться резкой перемене эмоций во взгляде Зеницу, как его оттолкнули. Резко, до хруста сжимая плечи. Камадо ударился о дерево, стоящее на другом конце поляны. Парень вскрикнул от боли, чувствуя, сколько силы было вложено в удар.       Кричать хотелось не только от боли, прошибающей лёгкие, но и ненависти к себе. К этому миру, что забирает у Танджиро дорогих людей. К смерти за то, что она вереницей тянется за ним, не даёт и вздохнуть. Все, кого он подпускает к себе, умирают. Умирают тяжело. Мучительно и грустно. А Танджиро вовсе не герой. Он не спас дорогих ему людей. Камадо, обратно казалось, что он убивает их собственными руками. Словно только подумав о любви к человеку, обрекает его на смерть.       Он беспомощно свалился на землю, смотря на Зеницу. Пустым взглядом, будто прося того наконец закончить это. Он лишь хотел любить и быть любимым. А теперь снова видит смерть последнего, кому пообещал, что защитит. Он не смог спасти свою семью. Также как и не смог спасти Иноске. Он заслуживает кары.       — Прости меня… Зеницу, —       Прошептал он, зная, что будет услышан. Где-то внутри этого демона, что сейчас медленно приближается к нему, явно собираясь убить, напуганный Агацума. С заплаканными глазами, холодными руками и бледной, тонкой кожей. Он не может остановиться. Не может предотвратить смерть Танджиро.       Камадо сам не пытался спастись. Он даже не взглянул на клинок, валяющийся где-то в стороне. Он не сможет взмахнуть им, чтобы отсечь Зеницу голову. Танджиро утонет в этих глазах. Рука даже не поднимется, чтобы причинить боли своей надежде. И вовсе не из-за слабости, после долгой битвы с демоном двенадцати лун. Из-за страха и чувства вины.

Только он виноват в том, что произошло.

      Танджиро улыбнулся, чувствуя, как слаб он перед одним взглядом гелиодоровых глаз. Как слаб перед запахом персиков и мёда. Умереть проще… Правда, в тысячу раз проще! …чем навредить Зеницу. По уже холодным, словно чувствующим скорую смерть, щекам стекли одинокие слёзы. Они упали на траву. И, кажется, сам Камадо услышал звон, сопровождающий то, как капли стекают по тонким росткам. Как падают на землю и впитываются. Не остаются, подобно росе.

Как и они не останутся в своей любви.

      — Я так виноват перед вами, —       Танджиро говорил это всем людям, которых убил. Он заслужил мучений ада за свою слабость перед смертью. За свою беспомощность.       Зеницу в следующую же секунду оказался рядом. Присев подле Танджиро он, словно сожалея, наклонил голову, хватая того за шею. Он всё не переставал плакать, словно понимал, что собирается сделать. Он продолжал бороться, не желая и думать о смерти любимого человека.       — Не плачь, Агацума, —       Танджиро поднял дрожащую руку, вытирая с щёк Зеницу холодные слёзы, кажется, лишь больше зля, раззадоривая демона. Рука на шее сжалась сильнее, царапая кожу. У Камадо не только не было сил сопротивляться, он вовсе и не хотел. Лишь наконец избавиться от тяжести осознания того, что все, кого он так любит. Все, кого Танджиро поклялся защищать… Все они мертвы. А Зеницу и вовсе демон. Демон, что сейчас убьёт Камадо.       — Наверное, моя судьба — подводить любимых людей, —       Танджиро рефлекторно сжал руку Зеницу, пытаясь убрать её, чтобы вдохнуть хоть каплю воздуха, но совершенно не прикладывая силы. Демон, может, даже не почувствует его прикосновения. Не заметит в таком состоянии. Жажда крови — беспощадная пелена перед глазами. Она не позволит испытать грусти из-за смерти Камадо. Как хотел бы и Танджиро получить лекарство, лишающее чувства вины за смерть его семьи, Незуко, Иноске, а теперь и превращение Зеницу.       — Я подвёл отца, не смог защитить свою семью, —       Продолжил он, не переставая плакать и улыбаться. Плакать — от боли. Физической и моральной. А улыбаться лишь из-за того, что всё закончится. Закончится быстро и, наверное, даже безболезненно. Танджиро давно стал чёрств к физической боли. Ни одна рана не могла доставить ему той боли, которая одолевала его морально каждый день. Почти каждое мгновение своего существования Камадо винил себя в том, что оказался слаб. Он не успел спасти никого.       — И Иноске тоже. его тоже подвёл, —       Танджиро не сомневался в том, что если бы перед ним сейчас был его Зеницу, то он бы получил смачную пощёчину. Агацума ненавидел, когда Танджиро вспоминал о Иноске. Ненавидел также, когда Камадо смел винить себя в его смерти. Зеницу то и дело хотел разделить с ним тяжесть утраты. И разделял, безусловно. Но Танджиро не хотел делиться.       Он резко вспомнил про Иноске. То, как Хашибира всё время старался подражать ему, стремился доказать то, что он может быть таким же, как сам Танджиро. Как он звонко смеялся, снова насолив бабочкам. Как Хашибира учился пользоваться палочками, как смущался, когда Зеницу и Танджиро говорили о его прекрасной внешности. Он вспоминал мягкие волосы Иноске, его зелёные глаза и теплые руки.       Интересно, после своей смерти Танджиро сможет вновь увидеть Хашибиру?       — А теперь, выходит, и тебя тоже подвёл, —       На этих словах Танджиро несдержанно всхлипнул. Он больше не мог сдержать истерики. Он подвёл! Всех, кого Камадо любил он привел к смерти! И даже сейчас, полностью отдаваясь демону он обрекает свою младшую сестру на погибель. Никто ведь, кроме него не сможет сдерживать Незуко. Может, девочку вообще убьют, как только узнают о смерти самого Танджиро. А если Незуко навредит людям, то из-за него, из-за Танджиро Гию и Саконджи тоже умрут!       — Мой герой меня не спас, —       Будто согласился с его словами Зеницу. Он заговорил впервые за тот период, что Камадо слёзно извинялся перед ним. Агацума совсем слабо держал руку на шее Танджиро, словно всё ещё борясь с желанием свернуть тому шею. Демон, кажется, на самом деле был заинтересован в этой исповеди. Но на последних словах и в нём что-то на самом деле сломалось. Зеницу где-то глубоко внутри… Всё ещё был и он слезливо умолял самого себя не вредить Танджиро. Сложно не признать то, что и Агацуме было тяжело навредить тому, кто защищал его всю жизнь. От лекарств, от демонов, да хоть от того же Иноске, что решил, будто драка — отличное проявление любви.       Танджиро определённо не хотел этого слышать. Одно дело — самостоятельно осознавать свою вину, корить себя за то, что приключилось. И совсем другое — слышать обвинения от того, кто всегда говорил: «Ты не виноват». Слова Зеницу ранили куда сильнее острых когтей, впивающихся уже в кожу. Камадо не мог пережить вины. Никогда не мог.       — Убей же меня, —       Прошипел Танджиро, чувствуя, как рука сильнее сжимается на горле. Как отросшие когти рвут кожу и вонзаются в плоть. Сначала лишь на несколько миллиметров, медленно и мучительно. А потом будто вгрызаются. Камадо шипит и чувствует, как задыхается от давления. Неужели его смерть будет такой быстрой? Танджиро даже не чувствует ясной боли, продолжая захлёбываться в слезах. Как опрометчиво так бесконтрольно рыдать при Зеницу.       — Я. я люб-лю те…бя, —       Это были последние слова Танджиро. Он постарался вложить в них всё сочувствие, всю жалость и грусть. Всю досаду от несправедливости вселенной. Он надеялся на то, что Зеницу умрет раньше, чем сумеет навредить большому количеству человек. Надеялся на то, что Агацума умрет быстро.       — Солнце моё, клянусь на мизинцах, что —       Танджиро закрыл глаза, почему-то вспоминая ту самую песню, которую он пел Иноске вместе с Зеницу. Ему казалось, что сейчас, кто-то дорогой и близкий, хочет скрасить его смерть, напевая у него под ухом эту самую нежную и сладкую песню. Камадо неожиданно понял, что уже совсем не помнит слова. Клятва на мизинцах всегда была их громким обещанием. Тем самым, что Танджиро не сдержал. Так почему… Почему он не может вспомнить слова?       — Никто не разрушит твой сон, —       Вновь игриво, совсем не грустно напел мелодичный голос в голове. Как мило с его стороны так уклончиво напоминать Танджиро слова. Они всегда значили для Камадо… На самом деле много. Правда, теперь это уже было бесполезно, не так ли? Кому какое дело останется до песни, которую знали то… Три человека. Двое из которых уже мертвы.

***

Рассвет застал Зеницу неожиданно.

      Он не успел закончить трапезу, как лес опалило уже яркое солнце. Оно восходило ещё с рисового поля, у которого они шли прежде, чем выйти на эту лесополосу. Через неё Танджиро и Зеницу держали путь в деревню, но ночью они учуяли демона и просто не смогли идти дальше. Истребителям пришлось драться. Эти события происходили буквально этой ночью, но Зеницу казалось, что прошло несколько лет. Он так давно не слышал Танджиро…       Где он, кстати?       Куда Камадо пропал? Почему Агацума его не слышит? И почему у Зеницу глаза так слепит от яркого солнца и кожу жжёт, будто он по неосторожности коснулся чего-то раскалённого. Но зато ему наконец-то было тепло. Зеницу ужасно замёрз за эту ночь. Хотя, вроде бы, было лето, ночи должны быть теплыми. Когда он шёл с Танджиро, даже ветра не было.       Тепло, пронизывающее Агацуму с каждым моментом всё больше преобразовалось в жар. Снова становилось больно, кожа сгорала. Это точно было лишь солнце, или Зеницу кто-то закинул в костер? Дышать тоже становилось тяжело. Воздух был горячим и лёгкие не были способны в полной мере воспринимать его. И на языке было горько.       — Что твой сон будет вечным, и так бесконечно, —       Что это была за песня? Кто её пел? Зеницу казалось, что он очень размыто помнит слова, будто и сам когда-то пел её. Да и голос, который он слышал словно мурлыкал. Хотя, чуткий слух Агацумы и не мог проигнорировать то, что такую нежную песню непристойно петь таким грубым голосом. Но голос казался таким теплым, он отвлекал от боли и ожогов. Зеницу словно заботливо убаюкивали колыбельной.       — Споём. С тобою же вместе мы напоследок. Втроём, —       Неожиданно добавился ещё один голос. Точнее, он сменил предыдущий, словно они пели по очереди, подобно тому, как рассказывают сказки, делясь на роли. Как приятно. Эти голоса нравились Зеницу. Он чувствовал себя лучше, когда слышал их.

***

Демон рассыпался под палящими лучами солнца, оставляя после себя лишь слёзы на траве, несколько капель крови и две катаны, что, верно, навсегда останутся здесь.