В тёмном облаке сансары

Ступенька скрипнула жалобно и отчётливо в темноте пустого дома. Задержавшись на лестнице, Грелль прислушался. Ни шороха, ни дыхания. На втором этаже лишь луна сочилась в окно бледным отсветом сквозь быстро пробегавшие тучи. При нём замерцали призрачной зеленью настороженные глаза, и зловеще сверкнула острозубая улыбка. Скользнув взглядом по растрескавшемуся лаку старинного бюро с рядами замочков, тускло поблёскивающих в темноте, Сатклифф распахнул дверцы высокого шкафа, такого же древнего, с тяжёлыми выдвижными ящиками и глубокими полками. И здесь его нет. Где он спрятал портрет? Даже на стук потревоженных гробов внизу, в холле, которые Грелль обшарил в поисках картины, Гробовщик не появился. Никогда нельзя сказать, отсутствует он на самом деле или незаметно следит из тёмного угла, давясь смехом. Потому Сатклифф беззастенчиво бродил по безмолвному дому и демонстративно заглядывал в каждую щель. Отполированное дерево шкафа пропиталось мертвенным запахом ладана вместе с вещами, что там висели. Грелль едва не в досаде дёрнул один из ящиков. Внимание привлёк свиток пергамента среди прочих хранящихся безделиц. Отчего–то с трепетом Сатклифф развернул его. Так, его собственная медно–красная прядь, лично отрезанная. И с нею, завёрнутая в другой лист, пропитанный бальзамическим составом, ещё одна, такая же, только с посечённым, неухоженным кончиком завитка. Она была рыжее, чуть суше, но Грелль прекрасно знал собственные волосы. Что это значит?.. Откуда?!. Грелль, вздрогнув, обернулся, будто хозяин возник у него за спиной, и сейчас последует расплата за любопытство. По-прежнему никого. Даже тени не докучали движением в замершем сумрачном покое. Торопливо вернув всё на место, красный жнец решился заглянуть в закрытую комнату напротив, почти уверенный, что Гробовщик попросту спит. Если бы Уилли более чутко относился к подчинённым, то и Греллю не пришлось бы урывать минуты от недолгого отдыха, слоняясь по чужому дому без хозяина. Отметая смущение, нельзя сказать, что Сатклиффу было здесь неуютно, как в некоторых опустелых домах смертных, куда случалось заглядывать по чью–нибудь душу. По крайней мере, отсюда его никогда не прогоняли, и Гробовщик не показывал, что он явился некстати. Сегодня поначалу это напоминало игру в прятки. Аккуратно заправленная постель оказалась пуста, ныне к ней явно не притрагивались. Зато поблизости, у стены, неприметно стоял накрытый портрет. Стоило его сюда тащить, — хмыкнул Сатклифф. Хотя… здесь даже лучше. Мало того, что в своих поисках он, между делом, изрядно уменьшил запас хозяйского печенья в глиняном горшке. Не церемонясь, Грелль сначала сел, а потом вытянулся на кровати, подмяв подушку выше, и расположил картину перед собой. Устраиваясь удобнее, потёрся щекой о мягкое, чуть шершавое, полотно небогатой постели. Она хранила неуловимый аромат каких–то луговых трав или цветов, который успокаивал, обволакивая, смирял волнение, принуждая смыкать ресницы. Грелль с усилием разлепил веки. Надо смотреть прямо в эти глаза, — они выделялись тусклым блеском старого зеркала, — чтобы вновь увидеть там своё отражение, мутное, словно сквозь запылённое стекло. Но Уильяму, по словам Гробовщика, несложно отыскать отображение себя в далёком прошлом, достаточно лишь мысленно сосредоточиться на портрете, припоминая его мелкие детали, и чем их больше, тем вернее оживают видения: ведь здесь запечатлена его копия…

****

— Где ты пропадал? — Уильям рванулся навстречу потерянному приятелю, его не было почти двое суток. — Что–нибудь случилось? — беспечно отозвался тот, шагнув к окну и распахнув застеклённую раму, он что–то высматривал во дворе. — Опять казнь? — Да… Он приговорил его на кол за украденный мешок муки, — Уильям нервно, с коротким смешком, махнул рукой. — Всего лишь за мешок муки, представляешь? — Господь покарал вора, князь только Его орудие, — лицемерно отметил приятель. — Кто это с ним рядом, ты знаешь? — спросил, по–прежнему пристально глядя во двор. — Который? — уточнил Уильям. — Невзрачный, как тень, и длинные, длинные седые волосы, — отрешённо произнёс приятель, не оглядываясь на него. — Не знаю такого. В окружении князя никого нового, — Уильям ответил в растерянности, но спохватился. — Снова твои выдумки! Видишь то, чего не видят другие. Откуда было знать смертному в своей наивной слепоте… Недобрая улыбка змеёй скользнула по насмешливым губам. Он наткнулся здесь на того, с кем предпочёл бы не сталкиваться. Пересекая двор, просто прошли мимо друг друга. И он запнулся о нацеленный взор цепких жёлто–зелёных глаз, знакомо пронзивших гибельным холодом. Не удивило, если бы жнец, несущий смерть, мелькнул и исчез, забрав души по списку. Но он оставался около князя, а Дракула истово служил смерти, надёжно подводя ему жертву в путах свежей крови. — Наперсник смерти, и смерть у него за спиной… — тем же задумчивым тоном вымолвил лукавец, наконец прикрывая окно. Уильяму иногда становилось жутко слышать его, до мурашек по коже. В своих высказываниях он обнажал тёмную сторону жизни, и мрачная правда поглощала всё другое беспросветными клубами мрака. За каменными стенами замка жилось сытно и без тягот, исправно выплачивалось жалованье, без вины не трепали, во всём царил порядок. Но у жестокого приспешника смерти одно наказание — кровавая казнь, и они в самом его гнезде. Однако пронырливого приятеля неудержимо влекло в руки к Дракуле, он грезил, как бы князь однажды его призвал, в точности как худородный мальчишка мечтает стать оруженосцем у знатного рыцаря. Временами казалось, ради этого он готов даже на преступление. Но до сих пор что–то его удерживало. Лучше не пытаться понять чужое сердце, воображая себе то, чего там, скорее всего, нет. Кто вправе судить, не представляя, через какие мытарства довелось ему пройти. Уильям мог лишь сочувствовать и не лезть ему в душу, заботясь о нём. Оставлял ему поздний ужин, который он никогда не ел. По его просьбе писал красивым почерком пару несвязных строк из какой–либо поэмы, клочок бумаги с которыми тот прятал, словно любовную записку. Тревожился за него, когда он задерживался или дерзко препирался с кем–нибудь на конюшне, где служил. Всё же спокойней, когда он поблизости. Уильяму верилось, что отведёт его от падения. Опершись на его плечо, Уильям улыбнулся, стараясь угадать, какое сегодня настроение у этого ветреника. Просто был рад, что он вернулся и с ним ничего не случилось, как уже надумывал себе в беспокойстве. И понимал, что в смуте своих волнений о нём полюбил, со всем пылом неиспытанного сердца. Чувство тоже казалось тёмным, окутывало плотной, вязкой пеленой, как смола, и затягивало. Хотелось видеть его чаще, слушать его речи, порой бесстыдные и смущающие, точно в дурмане, ощущать его руки на себе. Ничего, что после был словно выжатым, отдавая ему одному все эмоции. Но кто знает, что такое любовь, какой она бывает. Уильям вытерпел его болезненные объятия, которые стиснули чуть не до хруста. — Я повстречал давних знакомых, — наконец сообщил приятель. — И загулял с ними, — вывел Уильям, качнув головой и снова заглядывая в пламя его глаз, оно околдовывало, принуждая смотреть неотрывно. — Немного. Мы засиделись в дорожном кабачке, — сознался хитрец с привычной неверной улыбкой, слегка ослабив хватку. — И вот что мне удалось у них вытянуть, — махнув перед носом какой–то запиской, свёрнутой в трубку, он добавил для успокоения друга: — В конюшне никому нет дела, я туда уже заскочил. — Что это? — Это план, как добраться до богатого клада, — приятель шепнул на ухо горячо и таинственно, приклонившись совсем близко. — Уверен, нашему господарю это придётся по душе. — Князя мало волнует золото, — изумился Уильям такому решению, взял его ладони в свои. — А ты не хочешь воспользоваться сокровищем сам? Ты всегда мечтал о беззаботной, сытой жизни… Приятель обвёл пальцем его губы, заставив умолкнуть, и обжигая прикосновением. — Будет подозрительно, откуда у нищего бродяги, как я, столько денег. Их легко отобрать, а самого сгноить в темнице… Гораздо честнее вручить их господину этих земель, который сумеет распорядиться достойно. — Пожалуй, ты прав. — Ты передашь ему?.. — томно продолжал друг. — Почему не ты сам? — Уильям встрепенулся. — Это ведь отличный повод к нему подойти, как ты стремился. — Кто я такой, его охрана отшвырнёт меня, не дав и приблизиться, — горько усмехнулся приятель, на сей раз искренне, как показалось Уильяму. — Передай, ты к нему вхож. — Но что я скажу? Начнутся расспросы, откуда стало известно, как оно ко мне попало… — Просто подложи, среди прочих бумаг, — говорил приятель, по–прежнему ласково обнимая и прижимая его к себе за талию, невзначай старательно поправил на нём отложной воротник. — А потом… хочешь, прогуляемся вдвоём? Я знаю, как тайно выйти из замка, никто не заметит. — Искуситель! Я попробую, — согласился Уильям, ещё колеблясь.

****

В объятиях смерти трепетом отзывался каждый мускул, сбитым пульсом угасали слабо дрожащие вдохи на запёкшихся коркой, припухших губах. Истомлённый взор под спутанной сеткой ресниц застила кровавая пелена. Смерть беспощадна и милосердна, стирая грань между болью и забвением. Князь шевельнулся. — Почему ты не прервёшь его мучения? — Ещё не время, — седоволосый жнец почти мурлыкнул на ухо, его прохладные пряди скользили лунными нитями, укрывая от бликов слепящего солнца. Прислонённый к нему спиной, князь давно расстегнул на себе давящий пояс, что сковывал тело, жаждущее свободы, впиваясь тяжёлой сыромятной кожей сквозь толщу одежд. И сам позволил блуждать под их слоем лёгким усмиряющим рукам. Ловил их с полубезумной, дикой улыбкой, то стискивал, направляя, остужающие пальцы, то подносил к воспалённым губам. — А если бы я его помиловал? — Мои соболезнования. По списку его срок на исходе, какой смысл перечить судьбе. — Ты всё равно бы пресёк нить его жизни, он мог просто упасть, скончавшись без покаяния, — утвердил Дракула, его усмешка обнажила острые зубы. — Меня ещё нет в твоём списке? — Когда появишься, скажу. И возможно, дам тебе шанс, — короткий смешок прервал ласки. — Достойно угаснуть в постели? — Дракула вскинул беспокойные веки. — Слезливая жалость убивает изощрённей. Он протянул руку, снова привлекая к себе луноволосую голову. Кому ещё дана воля обниматься со смертью, вот так, нараспашку, наслаждаясь, глотать безжалостные поцелуи, такие же, как свои, сильные, глубокие и яростные, до крови, чтобы потом упиваться ею, захлёбываясь дыханием. На задетом столе с глухим стуком свалился кубок, расплескав вино. Кровавое пятно потекло на валявшуюся там же записку, полусвёрнутую трубкой. — Так ты пойдёшь на встречу, как назначено, один, без свиты?.. — С тобой, — Дракула встрепенулся, томная улыбка изменилась жёстким оскалом. — Хотел бы я посмотреть в глаза тому, кто подсунул эту писульку. — Он мог и не знать о содержании. — Мог… Это кто-то из ближних. За грош готовы душу продать, и свою, и хозяина. Я устал от тупости, жадности, подлости людской!.. В резком порыве смешались пламенные и туманные пряди, как языки занявшегося огня сквозь дым. Недолгая пылкая возня шатнула крепкий стол, тяжёлая бутыль в оплётке покатилась и рухнула в сено на полу, вздымая облако пыли, что поплыло, рассеиваясь. Полыхнул жаркий ветер, как поцелуй, в кровавом мареве заходящего солнца. И князь снова затих, успокоенный жаждущими объятиями. Выгнулся, убирая путаные волосы, вскользь глянув на замершего казнённого. Тот обессиленно обвис на колу, и кровь уже не текла, застывая. — У него на глазах… — рассеянная улыбка Дракулы леденила кровь кому угодно, но не тому, кто сейчас был с ним. — Ему не до нас. — Он ещё чувствует? — Почти нет. Телесная боль притупляется, в отличие от душевных терзаний, они становятся лишь сильнее. Как душа истекает кровью, тебе ли не знать… — Интересно, что он ощущает, — задумчиво проронил князь. — Хочешь испытать? — тихий смех жнеца, несущего смерть, растворился в шорохе сена. — Тайные желания, в которых ты никому не признаешься. — Кроме тебя. Ты не обманешь и не предашь… Чуткие пальцы двинулись вниз спины, отмечая рубцы-насечки на голой тонкой коже, когда-то оставленные нещадными плетьми. Не слишком его нежили в этой жизни… С томящим поцелуем пальцы скользнули по раскалённому бархату плоти. — Я постараюсь, чтобы ты не страдал…

****

Валяться на траве за густыми кустами было куда веселее, чем просиживать штаны в душном кабаке. Вольный ветер трепал волосы, и закат розовел мальвазией*, проливаясь через край. Хмельной Уильям сыпал смехом под колкие шутки друга, который прокусил таки себе губу. Его кровь накапала в розовое вино, подкрасив то наподобие рубина. Они пили из одного стакана, породнённые этой кровью. — Зато теперь ты будешь видеть так же, как я, — сказал приятель. Перед глазами Уильяма помутнело, потом прояснилось, и отчего-то всё стало казаться ярче, озарённое золотистыми отсветами заходящего солнца. Он возбуждённо болтал о чём-то, смеша уже названного брата. Внезапный конский топот сотряс землю, нарушив беззаботную вечерю, и заставил тревожно притихнуть. Вихрем пролетевший мимо конь, выбивая копытами камни и комья земли, нёс на себе не одного Дракулу. За спиной князя призрачно серый наездник промелькнул туманным хвостом долгих волос. — Кто это?! — ошарашенно изумился Уильям, почти уверенный, что померещилось. Друг его, приподнявшись, сопроводил пристальным взором умчавшегося в лес скакуна. Улыбнулся отстранённо и зловеще. — Встречи с ним вы боитесь больше того, кому молитесь. Это мрачный жнец, сеющий смерть и собирающий души, — и он обернулся, полыхая алым огнём вдруг вспыхнувших глаз. — А куда они?.. — Уильяма обожгло этим немыслимым взглядом. — Хочешь знать? — блеснула плотоядная улыбка, и приятель подхватил его, встряхнув. — За ними!..