Черешня

       Моему младшему брату уже четырнадцать лет. Ох, как же я стар… Ему был всего лишь годик, когда я поступил на первый курс школы Хогвартс. А сейчас ему уже четырнадцать, мне на десять лет больше. А когда мне написали, что у меня будет ещё и младшая сестра, я совсем запутался. Лет с тринадцати меня стал мучать вопрос, а зачем родителям, людям, которые едва сводили концы с концами, семь рыжих монстров, которым вечно что-то надо? Когда мне было уже восемнадцать (совершеннолетний, уже можно), даже спросил маму, зачем. Её ответ меня даже немного насмешил. «Твой отец очень сильно хотел дочь, вот зачем» — кратко ответила она мне тогда. Вы не подумайте, я очень люблю своих братьев и сестрёнку, просто насмешило их упорство. Я понимаю, они могли не терять надежды иметь НАСЛЕДНИЦУ после рождения первых двух сыновей (то бишь меня и Чарли), да даже после Перси ещё можно было надеяться, а после близнецов… Поражает меня их упорство, в-общем.        Так о чём это я? Ах, да… Моему младшему брату Рону уже четырнадцать. И не так давно мне пришло от него письмо, что меня удивило. С каждой новой строчкой я всё больше стал думать, что усеку где-нибудь нецензурную брань.

Билл!

      

Ты, наверное, удивлён, чего это я тебе вдруг пишу… Короче, у меня новости. Представляешь, в этом году будет снова проводиться Турнир Трёх Волшебников! И угадай, где? В Хогвартсе!

      

Приехали сюда семикурсники Дурмстранга и Шармбатона. Потом они бросили имена в Кубок Огня. И с нашей школы тоже. Фред и Джордж даже выпили зелье старения, чтобы пройти запретную черту и бросить свои имена. Но ничего не получилось. Видел бы ты их лица… И знаешь ещё, что? Чемпионом Дурмстранга стал… Виктор Крам! Сам Виктор Крам, представляешь?! Я в откровенном шоке до сих пор... А чемпионкой Шармбатона стала Флёр Делакур. Вейла, походу. Не хочешь, а втрескаешься! Тебе, наверное, уже интересно, кто же стал чемпионом нашей школы... Седрик Диггори с Пуффендуя. Но это ещё не всё. Кубок выплюнул ещё и имя Гарри. Как этот идиот умудрился его туда кинуть...? Ещё и невинного из себя строит:“Рон, ты чего?! Не бросал я туда своё имя! Глупости!”Мало того, что лжёт, так ещё и тупым обзывает. Злости не хватает!       

Ты это, если сможешь, приезжай, Турнир посмотришь хоть. А то опять за работой сутками, да? Если об этом узнает мама,— я тебе клянусь, – она тебя убьёт.

Рон.        Прочитав, мои губы тронула улыбка. Рон, конечно, всегда был эмоционален и завистлив, но не думал, что это доведёт до такого. Я взял со стола белое потрёпанное перо(лишь Мерлину известно, сколько ему лет) и стал строчить ответ.

Рон!       

Я приятно удивлён, что ты вспомнил старичка-Билла(по-другому я себя и не назову). Прошу, братец, успокойся. Это всего-то какой-то турнир. Если он действительно сам бросил своё имя(в чём я сомневаюсь), то когда получит травмы поймёт, что идея была бредовая, вот увидишь.       

Что ж, я также рад, что ты уже второй раз видишь своего кумира. Нет, серьёзно. Не ругайся с Гарри и Гермионой сильно, ладно? Потом ещё пожалеешь. И да, от этой вейлы голову не теряй. Мало ль что... Постараюсь приехать.

Билл.       Однако, приехать я не смог. В ту дату, когда состоялся первый этап, меня завалили работой, так что даже пришлось ночевать в офисе. Да и тем более я же в Египте работаю, отпуск давать мне никто не собирался: начальник меня слишком любит. Между некоторыми ребятами даже тихо отпускали шутки, а всё ли у него с ориентацией нормально. Писать письма ежедневно я тоже не мог. Рон написал мне по окончанию первого тура, как там всё прошло. Ответил я кратко:« Спасибо, что написал. Удачи. Билл». В конце дрожащей рукой смог даже вывести сердечко. Почему моя рука дрожала? Ну, а вы сами попробуйте третий день пить кофе литрами только потому, что нужно работать. Нет, даже не пробуйте! Если бы меня сейчас видела мама, то приписала бы анорексию или булимию. Ни тем, ни другим, я не страдаю. Да, я похудел и довольно прилично, килограмм семь точно сбросил. У меня нет времени даже маленький кусочек в рот взять.        На второй этап я тоже попасть не смог. И тут дело уже не в работе. Ну, в ней отчасти. Я приболел. Ха, я, Уильям Артур Уизли, умудрился приболеть в жарком Египте. Класс, ничего не сказать. Выпросив таки отпуск, списывая всё на самочувствие, я закупился едой(столько, сколько человек может съесть дней за пять), купил таки шампунь и стал собирать вещи. И меня не волновало, что третий тур только через три месяца. Болею я долго, а потом, увы, придётся приврать. Пропустить ещё и последнее состязание я не могу уж точно!        Мы с мамой приехали в Хогвартс за неделю до третьего этапа и поселились в комнате чемпионов и «гостей». М-да... Я не был тут уже так давно... Не многое, конечно, поменялось, но всё равно по телу разливается какое-то родное тепло. Будто это мой второй дом. Хотя, тогда уж третий, но дела не меняет. – О, наш Билли вернулся!– как-то воскликнул один из близнецов (чёрт знает, кто именно), завидев меня. Билли... Как же я не люблю, когда меня так называют. Ей Богу, мне двадцать четыре, а они со своим «Билли», будто бы мне пять! А вот в детстве меня только так и звали. Сейчас же уже больше нравится Уильям или же просто Билл. А вот до четырнадцати лет имя «Уильям» меня жутко раздражало. Только сейчас осознаю, что имя-то у меня красивое.        Несмотря на некое раздражение, улыбаюсь, чтобы не обидеть братьев(хотя этих двух хрен обидишь), дальше меня уже видит Рон. Он улыбается мне, подходя ближе. Моя улыбка теплеет, потому что О, БОГИ, КАКОЙ ЖЕ ОН УЖЕ БОЛЬШОЙ! Если у вас есть младшие братья или сёстры, которых вы видите очень редко, вы меня поймёте. Я не видел его три чёртовых года! Помню ещё маленьким, младенцем, который будил весь дом по любому поводу вне зависимости от времени суток. А сейчас передо мной стоит высокий, худой, рыжеволосый веснушчатый парень с такой родной мне улыбкой. У нас в семье улыбки одинаковые, знаете ли. Я приятно удивлён тем, как он изменился с лета прошлого года, да и вообще с одиннадцати лет. – Привет, Ронни...– ласково здороваюсь я, зная, что он ненавидит это обращение, мол, не маленький. – Привет, Билли,– ответил он мне той же монетой. Оба раздражены, но рады видеть друг друга.        Мы пришли в комнату, о которой я говорил ранее. Гарри(его я сразу узнал) сидел на диване как мышка и что-то читал. Я сел рядом, улыбаясь и протягивая руку. – Рад снова видеть тебя, Гарри. Он поднимает голову и смотрит на меня, пытаясь вспомнить хоть что-то о том, что это за рыжеволосый парень с клыком в ухе улыбается ему и протягивает руку. Но совсем скоро он тоже улыбается и пожимает мою сухую ладонь. – Я тоже, Билл.       Надо же, вспомнил. Я улыбаюсь шире, переставая трясти его руку. Надо сказать, он взволнован: его ладонь вспотела. За двадцать четыре моих года, я уже научился определять, когда человек волнуется, лжёт и испытывает отвращение. И нет, не надо мной смеяться, мол, ходячий детектор лжи, я не такой. Поттер явно в ступоре, не знает, о чём меня спросить и что говорить, поэтому я решаю разрядить обстановку первым. – Как тут в Хогвартсе? Филч всё ещё такой же зануда? А миссис Норрис? Жива, про́клятая, ещё?       Гарри начинает смеяться и кивает головой. – Да. «Да» на оба твоих вопроса.        Улыбаюсь снова. Может, вам покажется это смешным, но моё мнение о Филче в неком ключе положительное. Или мне просто не доставалось...        Я снова задумался, а что ещё спросить? – Ну, можешь рассказать мне, что тут да как? Я ж семь лет назад выпустился, многое поменялось уже, наверное...        Тут затылком почувствовал на себе чей-то взгляд. Я сажусь так, чтобы боковым зрением незаметно посмотреть на этого человека. Гарри же оживляется, начинает рассказывать мне, что поменялось, что осталось и тому подобное. Иногда лишь киваю и нахожу момент, когда можно посмотреть на того, кто изучал мой затылок, а теперь может разглядывать мой профиль. На секунду расслабляюсь, замечая, что это девушка, а не какой-нибудь озабоченный гей. Нет, не подумайте, я не гомофоб, просто... Аргх... Как бы объяснить-то... Дело в том, что не гей Я(делаю упор на последнее слово), не хотелось бы, чтобы какой-нибудь парень запал на меня и пытался затащить в постель. Но почему ЭТА девушка смотрит на меня? И тут вспоминаю, что Рон говорил об участнице-вейле. Судя по её длинным белокурым волосам, это именно она. Черты лица разглядеть не могу (я не настолько превосходен), но уже через минуты две она удаляется. Я окончательно останавливаю свой взгляд на Гарри и улыбаюсь. И только сейчас до меня доходит, что половину я прослушал. И что? Лгать, что всё услышал или попросить повторить? Чтобы я ни ответил, всё равно буду выглядеть идиотом. Ограничиваюсь только кивком и через минуту (чтобы не казаться настолько тупым) поднимаюсь. – Ладно, уже поздно... Я пойду отдохну. Доброй ночи, Гарри.        Уже окончательно расслабленный Поттер кивает. – Доброй...       Предложение он не заканчивает. Я думал, он добавит «Билл» или «Уильям», но он просто молчит, не договорив. Знаю точно, что имя он моё не забыл, просто не договорил. Я ухожу за полог, так называемого, отделения для гостей и сажусь на один из матрацев. Спать я совершенно не хочу. Та-ак, и сколько раз я уже соврал? Три раза? Близнецы бы сейчас сгибались от смеха. «Наш примерный Билли знает, что такое ложь!» Да, обязательно назвали бы именно «Билли», чтобы постараться меня довести. Я бы назвал их дураками... А, да, так и назову.        Я оглядываю всё пространство. Хах, я думал, тут будет людей десять, если не больше, а тут, не включая меня, всего-то два человека: моя мама и маленькая светловолосая девочка лет восьми. И обе спали. Мама в дальнем углу с газетой в руках, а девочка под зелёным пледом, сжавшись в комочек. При её виде мне захотелось улыбаться. Да, да, я люблю детей. А что вы ожидали от самого старшего ребёнка в семье, имеющего шесть младших? Чарли родился, когда мне было всего два. Перси родился через четыре года, близнецы — ещё через два. Спустя три года Рон, и, наконец, Джинни. Так, чего это я болтаю попросту..? Люблю детей, короче. Но, как бы сказала мама, с моим отношением ко всему мне лишь грядки полоть. В смысле, если я не возьмусь за свой внешний и внутренний вид, у меня личной жизни не будет. А что со мной не так? Разве кого-то сейчас отталкивают парни с волосами по плечи, с клыками в ушах, в ботинках из драконьей кожи и добрым лицом? Может, в девятнадцатом веке и да. А внутри что? Я сангвиник, чего ещё нужно? НЕ флегматик, НЕ меланхолик, НЕ холерик, А сангвиник. Объясняя простым языком, экстраверт. Хотя, всё же думаю, она имела ввиду, что мне стоит не так много времени уделять работе и обратить внимание на противоположный пол. Скажу честно, женским вниманием я обделён не был, со мной не раз флиртовали, делая вид, что хотят лишь подружиться. У меня была некая Адель, с которой мы «встречались» практически два месяца. На самом деле я её не любил. Кто-то сейчас воскликнет: « О, Мерлин! Как ты мог?!» Тогда отвечу — я думал, что смогу её полюбить. Когда же понял, что не люблю, мы расстались друзьями.        Я всмотрелся с спящую девочку. Её волосы были такие же белые и длинные, как у той незнакомки, что смотрела на меня. Вероятнее всего, это её младшая сестра.        Турнир закончился не слишком сладко — смертью Седрика Диггори и возвращением Вы-Знаете-Кого. Или по имени назвать? Простите, не в этот раз. После этого «триумфального» возвращения, я перевёлся в Лондонское отделение банка «Гринготтс» на ту же должность, что была у меня в Египте. После ко мне зашла моя коллега Джули(да, в банке работают не только гоблины) и сказала следующее: – Уильям, у нас новенькая... УИЛЬЯМ!– она возмущённо оглядела меня. Дело в том, что я страдаю дурной привычкой — вечно сижу на столах. Работа не исключение. Я быстро слез и посмотрел на девушку. – Новенькая? На какой должности? – Ликвидатор заклятий, как и ты. Девушка она способная, скажу тебе. Познакомиться не хочешь?        Я лишь пожал плечами. Не подумайте, я был не против знакомства, просто... А вдруг влюблюсь, а она пошлёт? Или наоборот? А если не пойдёт на контакт? Была не была, через несколько секунд откладываю бумаги и подхожу ближе к Джули. – Веди.        Мы проходим по коридору дальше, мимо гоблинов и некоторых людей ещё. Девушка стоит рядом с одним, разговаривая о чём-то. Её длинные белые волосы заплетены в косу. На ней юбка синего пастельной цвета, белая рубашка и синяя мантия. И тут я понимаю, что славливаю очередное дежа-вю в своей жизни длиной в двадцать четыре года. Мы подходим ближе. Джули коварно улыбается, переводя взгляд с меня на неё. Она легонько трогает девушку за руку, и та оборачивается. Завидев меня, её щеки трогает еле заметный румянец, кстати, который ей очень идёт. Да и вообще — это самая красивая девушка, которую я видел за... За всю свою жизнь вообще. – Вот...– заключает Джулс, отходя чуть вглубь и совсем тихо-тихо проронила.– Знакомьтесь...        И как начать разговор? «Хей, это же ты шпионила за мной на Турнире?» Или «Ты та самая участнице-вейла?». Я лишь протягиваю свою сухую ладонь с длинными пальцами и, почему-то, слегка хрипло говорю: – Уильям Уизли.        Стоп, я сказал «Уильям»? Сейчас мне хотелось проверить у самого себя температуру. Она протягивает свою маленькую (по сравнению с моей) ладошку и пожимает. – Флёг' Делакуг'.        Всё ясно, она француженка. Всегда так забавлял этот акцент, по-доброму забавлял. И о, Боги, она такая низкая! По сравнению со мной-то... Или просто я действительно «шкафчик». Флёр мне по грудную клетку, всего то. Черты её лица резки, но безусловно идут ей. Отпустив её ладонь, прячу свою в карман. – У тебя руки холодные..– неожиданно даже для себя высказываюсь я. Она ойкнула и сжала руки в кулаки, дабы хоть чуть согреться. – Извини...        Я мягко улыбаюсь, показывая, что она может мне доверять. Мне действительно захотелось узнать её получше, подружиться. И я уже собираюсь уходить, когда она резко, но мягко хватает меня за предплечье. – Уильям, постой... – робко начинает она. Господи, почему моё имя из её уст звучит настолько волшебно? Словно это произнесла какая-то маленькая феечка с веночком и в розовом одеянии. Я оборачиваюсь, мол, я тебя слушаю.– Я... Хотела тебя попг'осить, если тебе не сложно... Ты мог бы немного подучить меня английскому языку?        И вдруг я, Уильям Артур Уизли, начинаю смеяться как идиот. И нет, я не нахожу в её просьбе ничего смешного. Ох, чувствую себя кем-то из близнецов! – Да, конечно. Давай на следующей неделе после работы встретимся у входа в «Гринготтс»? В четыре, тебе удобно?        Она лишь кивает. Что ж, отлично. Она отпускает мою руку и я, криво помахав на прощанье, удаляюсь в сторону своего кабинета.       Неделя пролетела, наверное, слишком быстро. Вот я стою у входа в банк и с корзиной для пикника в руке. На мне коричневый синтетический свитер(одно название. Просто кофта), который мне чуть большеват, чёрные джинсы и белые кроссовки. Представьте себе, я ношу что-то кроме ботинок. Наконец, вижу её силуэт. Что мне в ней определённо нравится, так это то, что она не заморачивается по поводу внешнего вида. Флёр не носит туфли на тоненьких шпильках, не носит либо слишком коротких, либо слишком длинных платьев, не мудрит с причёской и не наносит тонны макияжа. На ней такая же кофта как у меня, только синяя и, конечно же, женская, такого же цвета юбка почти до колен и белые «вансы». Волосы на этот раз распущены. Она улыбается мне, а потом замечает корзинку. – Bonjour... А это зачем?        Ох уж этот французкий... Я улыбаюсь. – Подумал, можно же провести время не только за изучением английского, но и просто за заговорами... Черешню любишь?        Делакур кивает. Я продолжаю: – Давай, может, в парк? Там есть одно дерево. В тени посидим спокойно...        Девушка снова кивает, явно мне доверяя. Я захотел протянуть ей руку, но передумал.        Мы дошли до парка и сели под тем самым деревом, про которое я говорил. Честно говоря, учитель из меня ужасный, но отказать такой милой девушке я не мог. Кстати, вам, наверное, интересно, зачем я спросил Флёр, любит ли она черешню... Так вот, дело в том, что только её из еды я и взял. Было бы смешно, если бы у девушки оказалась аллергия или просто отвращение от этой ягоды... Но мне сегодня подфортило.        Мы сели под деревом, и по середине я поставил корзинку. – Флёр, я говорю сразу, учитель из меня так себе, поэтому извиняюсь заранее, если вдруг что-то не так. – Уильям, бг'ось. Я же понимаю, что ты не пг'офессионал, а я тут пг'рошу тебя о...        Я резко поднимаю руку вверх, прерывая её, чем явно пугаю. Кстати, ещё один забавный факт, который я заметил: Флёр — флегматик. Хотя мне она явно доверяет и эмоций не стесняется. За двадцать четыре своих года я уже много общался с флегматиками, и никто мне не доверял (логично, правда?). – Можно просто Билл, а то как-то слишком официально,– я улыбнулся.– И не стыдись. Мне-то несложно... Знаешь, недоучителем я уже был и не раз.        Она явно заинтересовалась. – И когда? – Оох,– протягиваю я.– Дело в том, что я старший ребёнок семье. У меня пять младших братьев и сестренка. Ну, мой младший брат тебя ещё, как он говорил, на Святочный Бал пригласить пытался... Ну, рыжий такой, веснушчатый...        Она как-то странно улыбнулась мне, то ли задорно, то ли с отвращением от воспоминания. И что мне снова бросилось в глаза, так это то, что улыбка у неё очень красивая. Она улыбалась, так скажем, закрыто, то есть через сжатые губы. Но не думаю, что она стесняется своих зубов, вейла всё таки. Точно так же я знал, что свои чары она на мне не использовала.        Я шумно выдохнул и отвожу глаза. – Так... Может, начнём?– я снова поворачиваюсь к ней, натягивая улыбку.– Ну, вообще расскажи, почему ты захотела переехать в Лондон?        Она убрала светлую прядь волос за ухо, где красовалась маленькая серебряная серёжка-гвоздик и вздохнула. – Я... Мне пг'осто понг'авилось здесь, и я г'ешила пег'еехать... Школу я уже закончила, г'абота есть...        О, Боги! Как же она мило картавит. Так, что я прыскаю со смеху и прикрываю рот рукой. Она поворачивается и с маской равнодушия спрашивает: – А что смешного?        Я мотаю головой, сглатываю новый приступ смеха и отнимаю руку ото рта. Если честно, я не вижу в этом ничего смешного. Меня просто забавляет, что она не может выговорить букву «р». Это очень мило, честное слово! Но тут я понимаю, что мог обидеть её своим смешком. Не знаю, почему, но кладу руку ей на плечо и смотрю в её серые глаза. В таких, в которых надо попытаться не утонуть. – Прости. Ничего смешного, просто ты... Ты такая милая...        Она явно смущается, ибо опускает глаза. – Спасибо, – тихо говорит она. Я прокручиваю в голове её ответ и понимаю, что она наврала. Я не собираюсь выбивать из неё правду, но меня мучает вопрос: почему?       Решаю сменить тему разговора. – Ну... А давно вообще английский изучаешь? – Около года, – Флёр пожимает плечами и поднимает таки глаза. На этот раз правда. Я откидываю свои рыжие волосы с плеч и продолжаю «допрос». – И как тебе тут, в Великобритании? – Мне нг'авится здешняя культура и пейзажи. Пг'авда часто идёт дождь, но это...– она начинает жестикулировать руками, пытаясь подобрать слово. Я додумываю у себя в голове её фразу и тут же говорю: – Терпимо?        Она снова вскидывает бровь и смотрит на меня как на идиота. Медленно, но до меня доходит, что этого слова она ещё не знает. Я легонько хлопнул себя по лбу. – Извини. Ну, то есть,– начинаю пояснять я.– Ты можешь это терпеть? Ну, то есть... То есть можешь всё равно оставаться здесь?        Мерлин... Педагог из меня ужасный... Не смог нормально объяснить слово «терпеть»... Позор семьи, ну ей Богу!       Однако Флёр кивает. – Да...        Я достаю пергамент, перо и, своей дрожащей рукой, вывожу это слово с его пояснением. Флёр внимательно следит за моими движениями, так же как следила тогда, перед третьим туром. Когда я заканчиваю писать, она напрямую спрашивает: – Почему твоя рука трясётся?        Я дёргаю плечом и улыбаюсь. – Не знаю... Не обращай на это внимания, ничего серьёзного...        Флёр нехотя кивает и вдруг спрашивает: – А ты был во Франции?        Я снова сажусь прямо, беру в руки две черешенки и протягиваю одну ей. – Честно говоря, не доводилось. Я не думаю, что смог бы чувствовать себя там в своей тарелке...        Она аккуратно берет ягоду с моей ладони и подносит к розовым губам. – А почему? – Ну-у-у, Франция всегда казалась мне слишком эстетичной страной. Типа, каменные здания, вино, дорогой парфюм, дамы с собачками...– начинаю перечислять я. В очередной раз ловлю себя на мысли о том, что я конченный идиот. Говорю о том, что было век назад. Гениально, Билл, просто гениально! Поспешно добавляю.– Но это лишь стереотипы, я понимаю и...        Флёр тихо хихикнула, тем самым перебив меня. – Ты в чём-то пг'ав. Дам с собачками у нас нет, но про паг'фюм, вино и здания ты вег'но сказал. У нас все пег'-фе-кци-онисты,– по слогам произносит она такое сложное слово.– Ненавидят, когда что-то выделяется... У вас в тут всё по-другому...        Я улыбаюсь тому, что она выговорила «р». Серьёзно. – А как у нас? – У вас все дома разные, мантии цветные носят, кг'оме туфель дг'уая обувь...        В точку. Может, я один такой, но просто ненавижу туфли. Особенно эти каблуки... Фе. Всегда носил кроссовки, кеды или ботинки. Согласитесь, это намного удобнее.        Флёр потянулась за ещё одной ягодой и снова так же аккуратно поднесла к губам. Её движения плавные и медленные, но обращающие на себя внимания. Флегматик чистой воды.       Мы молчим. Молчим долго, около трёх минут. При этом мы не смотрит друг другу в глаза. Я принялся изучать браслет на своей руке, кожаный, с маленьким белым камушком. На самом же деле я думал, что сказать. В очередной раз я убеждён, что педагог я ужасный.        Флёр нарушает тишину первой. – А у тебя есть une demoiselle¹?        Она опускает глаза. Думает, что я её не понял. Но я специально учил некоторые фразы, поэтому понимаю, что она говорит. Мягко улыбаюсь. – Нет. Я свободен.        Флёр снова поднимает глаза. На её белых щеках играет румянец цвета розового жемчуга. Тысячный раз ловлю себя на мысли, что она очень красивая. – Вот и я тоже...– вздохнула она. – Почему это?– спрашиваю я.– Ты ведь очень красивая девушка...        Цвет её щек становится цветом роз. – Mercí,– говорит она.– у меня было много ухажёрев, но никого из я не любила. У меня вообще отношений не было. Я понимаю, все влюблялись в меня потому, что я вейла, а кому-то нужен был только... Секс...        Мне показалось, или она такая правильная, что ей стыдно сказать слово «секс»? – Хотя я не использую чары, да и вообще... Быть вейлой — просто ужасно!        Я вскидывают бровь. – Почему это?        Флёр начинает теребить кулон с бабочкой на шее(кстати, очень красивый). Видно, что говорить о подобном ей не совсем приятно. – Ты понимаешь... Очень многие девочки мечтают быть вейлами — кг'асавицами со светлыми волосами и идеальной фигурой... Но они даже пг'едставить не могут, каково это — быть ей. Я вейла лишь на одну часть, моя бабушка ей была, поэтому моих чар хватит лишь на несколько часов. Но всё равно внешность у меня как у чистокг'овной вейлы. Меня ненавидят все Madame², потому что думают, что я уведу их Monsieur³. Хотя мне этого не надо. Я хочу быть с тем человеком, котог'ый будет любить меня, меня всю, а не только мою внешность, и котог'ого буду любить я. Но таких, кажется, нет...        А сейчас мне стало её действительно жаль. Она воспроизводила впечатление самоуверенной, эгоистичной и самовлюблённой девушки, которая верит всеми как хочет. А оказалась простой, которой как и всем нужны друзья и молодой человек.        Пролетело уже практически три недели. Мы стали видеться чаще, с субботу и воскресенье. И быстро подружились. Флёр очень приятная и лёгкая в общении, быстро понимает и действительно хочет учить язык. За эти две недели я узнал о ней многое. Напимер, что она ненавидит мандарины, даже их запах. Или что обожает оттенки синего и белый. А ещё ей нравятся ягоды, абсолютно все.        Сегодня мы договорились встретиться в квартире, которую она снимает. Я пришёл ровно в назначенное время и постучал. Я слышал, как быстро она идёт из соседней комнаты ко входной двери. Натянув на себя свою обычную маску спокойствия, Флёр открывает дверь. Я улыбаюсь. – Здравствуй...– тихо и хрипловато говорю я. Она кивает, мол, привет и отходит от дверного проёма, впуская меня.        Её квартирка маленькая, но уютная. Много подушек, различные статуэтки (в основном ангелочки и ракушки), всякие собственноручно сделанные безделушки и тому подобное. Мило и невероятно красиво. Опять скажу глупость, но у французов это в крови — перфекционизм и умение красиво расставить вещи. Я прохожу дальше и замечаю кучу словарей для изучения английского. – Флёр, у тебя тут столько словарей... Зачем я тогда нужен-то? – по-доброму усмехаюсь я. Она отвечает мне откуда-то с кухни. – Ты понятнее объясняешь.        Усмешка перерастает в улыбку. Мне чертовски приятно, потому что я, двадцати четырёх летний Уильям Артур Уизли, совершенно не умею объяснять, хоть убейте. Я прохожу на кухню и сажусь за стол из тёмного дуба. Да, ЗА стол, а не НА стол. Флёр поворачивается ко мне. – Тебе чай налить? Или...– она достаёт откуда-то контейнер с чем-то красным внутри. Присмотревшись, понимаю, что это ягоды. И не абы какие, а черешня. Издаю смешок. – Ты издеваешься?        Она улыбаясь качает головой и, не дождавшись ответа, ставит контейнер между нами.        Мы просто разговариваем, параллельно поглощая ягоды, и я ещё объясняю ей некоторые фразы. Например, как вежливо и одновременно нет тороговаться в магазине, или как можно обширно описать погоду. Ещё один забавный факт — Флёр всегда спросит, если ей что-то интересно или не поняла. Но при этом она вас никогда не перебьёт и всё равно будет слушать, даже если что-то ей не интересно.        После погоды мы говорили про работу, еду, школы, в которых учились. За сегодняшний день она выучила пять новых слов, и я научил её правильно располагать слова в предложении. Плавно тема перетекла на тему отношений. – У тебя были отношения вообще? – спросила она меня, беря в рот очередную ягоду. Я киваю. – Были конечно. Но... – Но что? – Флёр вскинула бровь. –Но всё заканчивалось скандалом. Или я просто говорил:« Давай просто останемся друзьями?» – И сколько девушек у тебя было?       Не так уж и много. Я не хочу ей врать, совсем не хочу. – Хочешь смейся, хочешь — нет, но у меня было четыре девушки. Первая была, когда мне было шестнадцать, но потом я понял, что не люблю её, вторая — когда восемнадцать, третья — три года назад, а четвёртая пол года назад.        Я хотел спросить, были ли у неё отношения, но потом вспомнил её слова, когда мы виделись в первый раз, поэтому молчу. Честно говоря, я думал, Флёр опустит голову, станет грустить и так далее, но она внимательно слушала меня, снова поднося к губам алую черешню, на которой ещё остались капельки воды. Теперь на её розовых губах остался черешневый сок. Соблазн овладел мной. Я придвинулся чуть ближе и прикрыл глаза. Через несколько секунд наши губы соприкоснулись.        Честно говоря, я думал, что она оттолкнёт меня и прогонит вон. Но она лишь углубляет поцелуй. Я чувствую вкус её помады — кленовый сироп. Сладко и почему-то горько одновременно. Она обвила руками мою шею, отрываясь лишь на мгновение.        Эту ночь мы проверили в её квартире. Нет, у нас ничего не было! Мы просто целовались и тихо смеялись. Под утро, когда мозг стал снова соображать нормально, я понял, что люблю эту девушку. Люблю её — Флёр Изабель Делакур. Люблю её полостью, и внешне, и внутренне. Мы уснули на её кровати(повторяю: ничего не было!), а утром я ушёл ничего не сказав. Поступаю как кретин, ей Богу. Но я обещал маме зайти к ним, но не зашёл. А значит, меня ждал скандал.        Дверь «Норы» предательски заскрипела, когда я открыл её. Но никто не спал(даже близнецы). Мама выбежала ко мне навстречу. – И где ты, позволь спросить, шатался?– разгневанно спросила она. Я вздохнул, убирая с лица волосы. – Мама, не кричи,– мягко отвечаю я.– Не на улице спал, честное слово.        Она даёт пройти мне дальше, так и не получив точного ответа. Фред(или Джордж) при виде меня прыснул. – Билл, у тебя...– он указывает пальцем на щёку. – Что? –я тру свою щёку в непониманиях. В очередной раз говорю, что я тупой. До меня как до жирафа доходит, что на щеке у меня был розовый след от помады Флёр. Я закатываю глаза и смотрю в сторону. Ох, сейчас начнётся...        Близнецы начинают смеяться, нет, ржать, откровенно ржать. – А наш Билли был не один!– смеялся Джордж(я точно знаю, что это он). – И причём ночь он провёл весело!– поддакнул Фред. Я лишь закатываю глаза. Нет, я не злюсь на них. А смысл? Они шутят, они любят меня и выражают любовь именно так. – Вам в любом случает это всё знать рано. Маленькие ещё.        Они смеются громче, за что получают подзатыльники от мамы. – Кто она хоть?– спросила она с надеждой, что это Нимфадора Тонкс. Да, я знаю, что она очень хотела, чтобы мы встречались. Только молчал об этом. Я знаю, что Тонкс любит Римуса Люпина, а мы с ней просто друзья. Я отвечаю, сглотнув. – Флёр Делакур. Но у нас ничего не было...        Только вот Фред и Джордж всё ещё смеются, а мама смотрит на меня, как на преступника. – К-как? Билл, она вейла! – Я знаю. Но я люблю её БЕЗ чар,– делаю акцент на слове «без». Аргументов у неё не находится, и все молчат. Никогда я не говорил родителям, что люблю кого-то, а сейчас вот такое прямое заявление...        Ближе к вечеру я всё таки решаюсь пойти к Делакур. Хочу извиниться и сказать о свой чувствах к ней. Прыскаю себя маггловским одеколоном с запахом «морского бриза» и трансгрессирую в Лондон. Ищу взглядом её квартиру. Честно говоря, на геолокации память у меня не очень, однако её дом я запомнил. Я поднимаюсь по движущейся лестнице на третий этаж, где она и живёт и стучу в деревянную дверь. Её открывают мне лишь через минуту. Флёр очень уставшая и явно чем-то огорчнённая. – Bonjour...– тихо здороваюсь я.– Можно зайду..?        Она кивает и после закрывает за мной дверь. – Слушай, ты... Ты злишься?– робко спрашиваю, оборачиваясь. Флёр качает головой. Я вижу, что она не лжёт. Тогда спрашиваю.– А что тогда?       Она садится на диван и вздыхает. – Я... Я в смятении... Вчег'а мы... Ну... А утг'ом ты ни с того, ни с сего ушёл... Я не понимаю, для чего тогда были те поцелуи...        Я вздохнул и сел рядом с ней. – Флёр, признаюсь тебе честно, ты мне нравишься. Нет, даже не так, я влюбился. Как маленький мальчик. И я влюбился не в твою внешность. Да, ты безумно красивая, но это потом. Ты добрая, умная, честная, милая, интересная и спокойная девушка. Но... Но зачем я тебе? Какой-то рыжий длинноволосый парень с клыком в ухе не из богатой семье, не смыслющий ничего в эстетичности и искусстве как таковом. У тебя таких было бы нава...        Я не договариваю, потому что она начинает смеяться. Она берёт моё лицо в свои руки и нежно целует в уголок губ. – Уильям! Какой же ты дуг'ак! Думаешь, я просто так устг'оилась в «Гринготтс»? Думаешь, просто так попг'осила именно тебя учить меня английскому? Ты мне уже давно нг'авишься, но я не думала, что могу нг'авится тебе...        Я прижимаю её к себе и зарываюсь лицом в холодную белизну её волос. И снова ощущаю его — запах черешни. Запах, который стал для меня таким родным и любимым, который будет преследовать меня всю жизнь...