Как погибает Нагито Комаэда!

      «Монака… Ты вырастешь прекрасным отчаянием. Станешь копией Джунко — даже лучше, чем она настоящая. Ведь кто еще воплотит это, как не я — тот, кто любит и ненавидит ее больше, чем кто-либо».

***

      Выстрелы, приказы и беготня отдаленно доносились с улицы. В полумраке разрушающегося здания, которыми сейчас был полон Това Сити, они отдавались легким эхом. Его по-философски бесстрастный звон даже немного успокаивал.        — Хах, — усмехнулся Комаэда, опираясь на одну из полуразваленных стен. На ее бледной поверхности ладонь тут же оставила ярко-кровавый след.       Оттолкнувшись от нее, Нагито медленными шагами прошел вглубь вестибюля, заваленного кусками потолка.       Мысли с бешеной скоростью носились в голове, заставляя проступать пот на лбу, а острая боль еще больше подгоняла поток сознания. Давно юноша не чувствовал такой давящей необходимости придумать решение, а придумать нужно было немедленно.       Обычно в рукаве всегда было еще, как минимум, несколько козырей и пресловутых вариантов «Б», но сейчас… Нагито не заметил, как постепенно росли риски, как со временем все больше приходилось полагаться на шанс. Невезение? Нет, закономерность. Ведь не смотря на опасность, он не мог остановиться, и вот…       Основание Будущего напали так неожиданно и на удивление хитро. Сам факт того, что по пути сюда Комаэде так и не удалось сложить план отступления, неплохо щекотал нервы. Спрятаться здесь показалось оптимальным решением по месту, но продуманным не дальше той минуты и ситуации. Как все же непривычно было действовать, не зная, куда идешь.       Чуть сдвинув брови и опустив взгляд на побитую плитку, Нагито тщательно прокручивал в голове обстоятельства. Всевозможные шансы пролетали в сознании не по первому кругу, но, чем дальше, тем лишь лучше он понимал — спасения среди них… нет.       Нет, не могло быть такого. Не могло же вот так оказаться, что все… Холодный пот пробрал тело, пронизав его какой-то непривычно живой тревогой. Однако чем больше поток безнадежных вариантов укладывался в разуме, тем больше это чувство становилось смиренным, тем яснее он все понимал.       Чудом целые окна холодно светились. Хотя на улице был закат, сюда не проникал ни один оранжевый луч. Все казалось каким-то зеленоватым: пустынные коридоры, прутья, торчащие из изломанного бетона, простирающиеся вглубь здания черно-белые плитки.       Неосторожно опустившись на пол около горы обломков, Комаэда сдавленно выдохнул и сильнее прижал руку к кофте. Зеленые полоски постепенно исчезали в алых — с каждой секундой ее ткань пропитывалась кровью.       Откинув голову на колючий бетон, словно на кресло, юноша облегченно улыбнулся, и на губах треснула начинающая запекаться бордовая дорожка.       «Монака, вот, значит, как… Новым отчаянием ты не станешь. Как жаль».       «Что ж, хорошо — не каждый план должен срабатывать. Все же у детей в ее возрасте часто меняется интерес».       Комаэда глухо посмеялся, слушая ровный ответ эха. А с улицы раздавалось все больше шума, все ближе становились голоса.       «Видимо, это все».       Основание Будущего скоро найдут его, это лишь вопрос времени. От погони, что происходила там, невозможно будет убежать самому, тем более с его ранами, и Нагито это знал.       Не каждый план должен срабатывать, но до этого момента у него всегда был запасной. Какое, однако, странное чувство.       Кто бы мог подумать, что «они» столь неожиданно проиграют. Хотя так ли это было неожиданно? Основанию Будущего в последнее время удавалось поймать то одного, то другого. Так незаметно редели Осколки Отчаяния, и вот очередь дошла до Комаэды. С минуты на минуту они найдут его и положат всему конец.       Почему-то от осознания ситуации, в этих пустых коридорах становилось так спокойно. Быть может, потому что все уже было неважно. Теперь Нагито больше ничего не сделает — все, что мог, было сделано до того. Теперь действия стали твердыми фактами, незыблемо впечатавшимися во время. Потеряв гибкость выбора, они навсегда останутся там, в неизменном полотне прошлого. Нет, его история не исчезнет: просто теперь чернила закончились — и юноша более не впишет в нее ни одной новой буквы. Поэтому было так равнодушно спокойно.       Все доносящиеся снаружи звуки: сражения, поиски, крики были словно из другого мира. Бесстрастное спокойствие, простирающееся в коридорах, казалось, понимали только Комаэда и ровное эхо этого здания.       Время растянулось в странной невесомости. Юноша сидел, неспешно разглядывая притупленные углы бледных стен, шахматную плитку под потолками, которые еще не были изрезанны трещинами, и то, как, чем дальше вглубь, тем больше они напоминали обычное целое помещение. Такие можно было найти в любом мирном городе, которых Нагито не видел уже очень давно. И все же это выглядело знакомо…       Основание Будущего? Что ж, пускай врываются и убивают его, они все равно это сделают. К чему хвататься за суету теперь чужого мира и отчаянно тянуть неизбежное? К чему трястись от страха, пытаясь забиться в какую-то щель, где тебя все равно найдут? К чему наполнять последние минуты отчаянием ради пары лишних, но мучительных мгновений? Ведь что бы сейчас он ни сделал, в этом больше не будет смысла: таков он — конец.       «Надежда… Что с тобой будет теперь?»       «Конечно, несущественный человек вроде меня небольшая потеря для столь великой силы. Так что я даже могу быть спокоен», — чуть улыбнулся Комаэда.       И все же… Как бы много людей не гнались, не почитали надежду и не стремились к отчаянию, Монака, Осколки Отчаяния — даже такие увлеченные, как они, не доходили с делом до конца. Как бы ни хотелось в это верить, никто больше не относился к надежде настолько серьезно. От этого становилось даже… одиноко. Ведь самое важное, что было в мире, Нагито не знал, на кого оставить. Возможно, эта любовь, эта идея исчезнет вместе с ним. Возможно, никто больше так не поймет надежду и не сможет увидеть всей невообразимой красоты, что дает ее свет, даже для такого, как он. Сияния, что затмевает все мучения, даже самую несчастную жизнь, даже самые невыносимые удары и страдания, которые ломают тебя — медленно, постепенно, одно за другим. Каким бы жестоким ни был напор отчаяния, с этим светом даже в жизни Комаэды мог быть смысл…        «Да, жаль, — с легкой грустью выдыхает юноша, — но ничего. Надежда ведь огромная сила. Она переживет и меня, и Основателей Будущего, и, возможно, весь этот мир. Ничего — даже если никто не поймет этого».       Так подумал Нагито и вдруг понял, что это чувство было несколько другим. Дело состояло не только в том, чтобы сохранить саму надежду — еще очень хотелось поделиться, сделать, чтобы кто-то понял это светлое чувство, которым он так дорожил. Однако достаточно и этого…       Надо же, справляться с предсмертными мыслями оказалось не так уж и необычно. Комаэда вовсе не мог сказать, что еще днем был готов к такому исходу, но сейчас это постепенно изменялось. В конце концов, до этого он далеко не один раз прокрутил их в голове и давно поладил с осознанием смерти — просто сейчас эти тревоги как будто звучали стократ яснее. Время от времени они накатывали неподконтрольно сильными волнами, пробираясь непривычно близко к сердцу. Юноше стоило хороших усилий унимать каждую из них. И все же по мере того как в теле разливалась слабость, а с осознанием приходил равнодушный покой, он все больше смирялся с положением. Все-таки это не первая и не самая неожиданная «новость» в его жизни.       «Значит, я умру здесь? — Нагито чуть оглянулся, и от развалин вдруг повеяло столь гадким унынием. — И больше… ничего не увижу?»       Мысль о том, что конец придет здесь среди сырого полумрака, засыпанного обломками, мгновенно повисла в воздухе, давя на душу всем своим весом.       Однако Комаэда не был бы собой, позволь он подобному отчаянию сломить себя. Взгляд быстро пробежался по округе и остановился на выглядывающих из-за угла ступенях.       «Что ж, с Основателей не убудет, если им придется поискать меня немного дольше», — опираясь на камни свободной рукой, юноша с усилиями поднялся и, все еще не теряя легкой улыбки, неторопливо пошел в сторону лестницы. Вновь вонзающаяся в живот боль заставляла немного щуриться, но сейчас и это было терпимо. В конце концов, совсем скоро возможности двигаться у него вовсе не будет. Так что даже такой путь был за счастье.       Странно, как любая вещь становилась приятнее, стоило вспомнить, что она вскоре закончится. Благодаря этому Комаэда смог многое оценить за свою жизнь. И сейчас, пересиливая боль, впивающуюся в тело с каждым шагом, он был рад, что все еще может идти. Ведь, если бы нет, подняться бы уже не вышло — пришлось бы оставаться и ждать среди этих руин.       Несомненно, это была одна из самых далеких лестниц. Когда наконец-то он схватился за перила, то почувствовал, как все-таки здорово было покидать это разваленное, бесконечно унылое место. Бросив последний взгляд на оставшийся позади полный обломков коридор, Нагито улыбнулся краем губ, пусть с каждым разом это становилось тяжелее, и решительно начал путь вверх.       Ступень за ступенью беспредельно медленно выход на крышу все же становился ближе. Ее открытый небу простор привлекал куда больше печального уже и не вестибюля. Раз умирать, то почему бы напоследок не посмотреть на заход солнца? Стоило представить, насколько красивым он будет в этот последний раз, и в сердце вновь теплела надежда…       Каждый шаг был очередной задачей на выдержку. Нагито бы в жизни не подумал, что просто идти может быть так мучительно тяжело. Но, к счастью, боль никогда не была Комаэде помехой: как и всегда до этого, холодное жжение постепенно уходило на фон, растворяясь само в себе. Сейчас он благодарил судьбу за то, что научился привыкать к этому так быстро. И если первая лестница была настоящей пыткой, то к концу второго этажа боль похолодела, и за общим бессилием юноша практически перестал ее замечать. На смену же приходили мысли.       Интересно, почему вообще Основатели Будущего нашли его? Вначале это могло показаться неприятной случайностью, но чем больше Нагито думал, тем яснее видел, что это было скорее закономерностью. Возможно, такова судьба отчаяния. Возможно, оно столь упрямо исчезало еще до того, как достигло пика, потому что таков закон этого мира? Может, такие как Нагито просто должны были быть стерты? Кто знает… И теперь он вряд ли уже разберется.       Столько всего осталось того, в чем Комаэда не успел разобраться.       Например, история. Как безустанно повторяются события, только не по кругу, а словно по спирали пружины, с каждым витком цикла продвигаясь все выше… А люди? Ходячие загадки. Как бы ни старался, ни следил за их поведением, ни учился предсказывать действия и направлять, он не мог почувствовать то же, что и они. Вдруг вспомнилась эта маленькая мечта, которая, казалось, была похоронена так глубоко, что уже и не достать. Забавная все же вещь смерть…       «Эмпатия» — так люди называли это мистическое чувство, когда чья-то боль или радость словно преодолевала пространство, передаваясь тому, кто ее увидел. Нагито не раз наблюдал это фантастическое явление. Когда, увидев слезы, человек вдруг начинал плакать. Пусть благополучие того его никак не касалось или даже мешало собственным планам, человек почему-то испытывал грусть. Такой загадочной была эта эмпатия…       Нет, Комаэда понимал, что эгоизм — путь в никуда. И знал, насколько сильны люди, когда собираются вместе. Но удивляло то, что иногда оно даже противоречило пользе. Стоило уловить это чувство друг в друге, и всем уже не так важны были их собственные цели и идеи — то, ценнее чего вещи Комаэда и представить не мог. Однако для них все было так… Люди жертвовали своими желаниями, совершали множество вовсе не требующихся им действий, а от других строго отказывались, даже если те во благо цели — все потому, что их настолько задевали чувства других. И это поражало!       «Она» держала их вместе, объединяла, кто бы это ни был. Словно клей для всего человечества. То тут, то там собирала компании, что становились друзьями; пары, семьи. Казалось, люди просто проходят в другой мир, где растворяется равнодушие.       Затаив дыхание, Нагито наблюдал за этой тайной, все пытаясь приоткрыть завесу. Он знал некоторые виды поступков, которые вызывали эмпатию. Хотя порой закономерность было трудно проследить: странно было то, как неравномерно проявлялось это явление. Кому-то люди могли простить многое, а в других ненавидели незначительные мелочи. Чьи-то слезы проносили им боль, а чьи-то презрительно считались «их собственной виной». И как бы все не заверяли в обратном, за выбором их суждений не стояло логики. Наверное, люди чувствовали себя лучше, убежденные в том, что их отношение к другим опирается на факты, хотя ничего подобного там и близко не было. Они могли сочувствовать убийцам и ненавидеть коллег по работе. Узнавая о несчастиях человека, проникаясь к любым их действиям, потому что… понимали.       Понимали? Но тогда почему они не могли понять всех? Делая этот выбор: кому сочувствовать — неужели они не осознавали, что страдания есть у каждого? Причинно-следственная связь нерушима, и она для всех одна. К любому из действий человека что-то строго приводит. Причина есть причина. Какая достойная, простительная, оправдывающая, какая нет? Однако она точно достаточная, раз дает результат. Как можно оценить ее вес иначе? Взгляды, привычки и мораль уходят глубоко в самое детство и еще дальше. Виноват ли человек, что вырос и стал поступать так, как поступает? Виноваты ли родители в том, что воспитывали ребенка такими, какими их сделало собственное детство и жизнь? Где заканчивается эта цепочка вины? Как люди решают, где в ней остановиться и на кого положить всю ответственность за груз причинно-следственной связи? Какое все же гиблое дело…       К чему вообще решать, что оправдывает, что нет? К чему это вечное стремление сделать кого-то худшим на фоне других?       Логика не могла для него этого объяснить, ведь в этих чувствах люди явно руководствовались не здравым смыслом. Эта эмпатия так сильно искажала их мир, до абсурдной неузнаваемости, заставляя верить, что те, к кому ее не испытываешь вовсе не похожи на людей.       Странная вещь, и все же… Так хотелось понять ее, тоже прочувствовать тайну этой сплочающей силы.       Комаэда знал, почему не может. Следствия собственного диагноза не были для него секретом. Это чувство осталось лишь в далеком детстве, которого он уже и не помнил. Из сознания безжалостно стерлось то время с драгоценной возможностью разделять чьи-то эмоции.       Сколько себя помнил, понимать людей ему всегда было до чрезвычайности сложно. Дружеские разговоры, сочувствие, работа в группе. То, что у них выходило без малейшего напряжения, для Комаэды было настоящей загадкой. Рано или поздно юноша всегда видел по реакции, что он один делает что-то не так. Вот только что это было? Потребовалось немало усилий, чтобы хоть как-то компенсировать навыки, что остальные, все как один, улавливали интуитивно.       Бесчисленные наблюдения, книги: с упорным интересом Нагито многое узнавал о природе людей, о бесконечных тайнах устройства извилин в их черепных коробках. Постепенно находились и довольно твердые факты в помощь дружбе с людьми. Вежливость, оптимизм, дружелюбие, внимание к чувствам, готовность помочь — из всей информации вокруг можно было сделать вполне уверенные выводы об их пользе. Что ж, уже было на что опереться — оставалось лишь продолжать.       Со временем Комаэда все больше улавливал закономерности в их поведении, все лучше удавалось предсказывать действия и реакции. И чем дальше, тем сильнее это начинало увлекать.       «Восхитительно! Как потрясающе сложно и до ужаса правильно устроены люди!» Эта загадка манила, манила все дальше и глубже, пока он не осознал, что они сами не понимают себя так хорошо и — что странно — почти не пытаются. Как можно было закрывать глаза на столь любопытную тайну? Действительно загадки…       Однако, как много бы юноша не узнавал, как далеко бы не продвигался, всегда оставалось что-то, чего не хватало. Насколько бы «правильно» себя не вел, между ним и людьми неизменно чувствовалось какая-то стена. Отсутствовала эта неуловимая деталь, что, кажется, с рождения у всех остальных была.       Нагито мог разложить по полочкам действия кого угодно, мог даже направить их поведение настолько незаметно и тонко, что большинство могло только мечтать о подобном познании. И все равно… стать частью их мира он не мог.       Казалось, все верно, но каждый раз что-то упрямо шло не так. Загадка? Нет… Ведь на самом деле Комаэда знал, давно проследил, какое поведение позволило бы остальным принять его. И оказалось оно на удивление незамысловатым: достаточно лишь быть похожим на них. Эмпатия, любовь — люди проявляли их к тем, кого понимали. Не ясно было только, почему они не могли понять его: его увлечение надеждой, его взгляды, идеи — даже когда Нагито сводил их до практически очевидных вещей.       Конечно, в глубине души юноша знал, что все бы исправилось, если он просто притворился. Мало кто из людей смотрел дальше поверхностного — ему не составило бы большого труда их обмануть. Но это значило бы изображать кого-то другого, а этого он сделать не мог… или не хотел.       Однако после всего этого разгадывать остальные задачки стало гораздо проще. Комаэда и сам не до конца осознавал, насколько подобные размышления натренировали его собственные извилины. И чем дальше, тем только сильнее это завлекало. Идеи, рассуждения, вопросы. Смысл, ценности, жизнь, смерть, мир. Вперемежку с самолетами, метеоритом, лотерейными билетами, похищениями, сыплющимся листопадом денег и смертью, смертью, смертью… ведрами крови, разливающимися на дороге к невероятным «везениям» — они постепенно собирались в одну цельную картинку. Реальность, среди чьего вязкого мрака, словно трясины болота, медленно и неизменно тянущего к дну, среди крушащих мир потерь, с каждым разом все сильнее подкашивающих ноги, заставляя тонуть… среди тьмы над пропастью неизменно горел невероятный теплый свет.       Надежда — то единственное и великое, что могло пересилить и разогнать самую густую кромешную мглу.       Стоя посреди просторного аэропорта, пряча руки в карманах кожаной куртки, он, затаив дыхание, рассматривал ужасающе гигантские самолеты и грандиозную высоту, в которую простирались облака. Слушал звон мертвой тишины этого места, в чьей пустоте на сотни километров не было ни одной живой души. Бесконечное раздолье асфальта и все равно ощущал себя пойманным. Безжалостные «летающие звери», указатели, шлакбаумы, заборы, алый цвет знаков «стоп». Он чувствовал, как ледяные мурашки расходятся по телу от невидимого мрака, что сочиться сквозь металлические сетки ограждения. И откуда здесь было столько этих холодных решеток? Темнота подбиралась ближе, окружая и давя все сильнее, норовя похоронить на дне своей бездны. И сердце сжималось от этого стремительного потока неразличимого для глаз, но бесконечно черного дегтя. Вот-вот и он подберется достаточно близко, чтобы обвить все пути отступления, загнать в кольцо и, словно зверь, наброситься, захлестнуть с головой, не оставив единого шанса на спасение. Желая лишь утопить в непроницаемом мраке, откуда уже никогда будет не увидеть солнца.       Но пробираясь сквозь давящий ужас Комаэда твердо знал одно — из подавляющего ужаса, застилающего зрения было одно спасение. Вот оно! Пылало в оранжевом небе ослепительной вечерней звездой. Нельзя было сводить взгляд с ее изумительного света. Нельзя опускать глаз, оглядываясь по углам в поисках приближающейся тьмы. Это был единственный путь: верить и не предавать надежду — она одна могла вывести из мрака! Как бы ни давил ужас, как бы ни ломила боль, даже когда мгла накрывала с головой, сквозь застилающее зрение отчаяние верить, что вырвешься — не жалея последних сил тянуться к вечерней звезде!       Вдруг ступени замедлились и остановились. Когда Нагито это понял, ноги уже наотрез оказывались подниматься. Руки более не просто опирались на перила, а полностью лежали на них, позволяя повиснуть всем телом. Юноша невольно опустился на колено, замечая, как с края кофты на пол одна за другой сочились яркие капли темно-алой крови. А вот рту все четче отдавался ее металлический привкус.       Казалось, прошла не одна вечность с начала пути, однако в сравнении первые два этажа ровным счетом не стоили ничего, третья же пара лестниц оказалась настоящей пыткой.       Всепоглощающая слабость полностью подчиняла тело. Уже волновала не столько боль, сколько сковывающий холод — буквально чувствовалось, как с ним уходила вся жизнь. Безысходно перебарывая его и делая еще один шаг, Нагито лишь лучше понял, насколько окончательно у него закончились силы.       Чуть повернувшись, держась за перила, Комаэда опустился на ступени и прислонился к прутьям спиной, чувствуя, что больше двинуться уже не сможет.       Дышать становилось необычайно тяжело; улыбка давно уже угасла. Перед глазами постепенно темнело: неумолимо уверенно, не позволяя и на секунду усомниться в неизбежном, и в то же время достаточно неторопливо, чтобы дать полностью проникнуться процессом. Сквозь тускнеющие цвета и мучительно медленно теряющее четкость линии, Нагито видел, как в черных туфлях, шаг за шагом — темной фигурой приближается конец. И ее контур становился все ясней, в то время как предметы вокруг с каждой секундой расплывались все сильней и, казалось, еще больше не смогут, но они раз за разом доказывали — могли.       Нагито знал, что благодаря слабости, можно было позволить сознанию забыться в этом сонном тумане, перестать наблюдать, не мучаясь, не видя, как постепенно утекает жизнь, и просто засыпать. Но не хотел — это бы значило упустить ее последние мгновения. Он справится, он не даст захлестнуть себя отчаянию, будет держать удар и посмотрит глаза в глаза с той жуткой тенью, когда та подойдет. Чтобы только не упустить прощальные, потухающие, но все еще такие прекрасные краски. Пусть это всего-то вид лестничного коридора: бледные стены, углы ступеней, все теряющие остроту очертаний — сейчас их ценность была настолько всецело ясна. Каждый оттенок каменных вкраплений в бетоне, каждая трещина в штукатурке были драгоценными частицами угасающей жизни.       За поворотом виднелся рассеянный свет из-за дверей на крышу. Она была так досадно близко и в то же время далеко, как никогда. Сейчас, когда лишний раз двинуть ногой казалось невозможной задачей.       «Вот и все?»       «Это все?»       «Это конец?»       «Сейчас все закончится, и продолжение уже никогда не наступит?»       Эти мысли постепенно окутывали серым туманом, что незаметно вновь переходил в жгущий в груди деготь. Все же, в конце концов, мир постепенно заволакивало сырым мраком. Даже на упорном пути к надежде, Комаэду он все-таки догнал.       Мрак…       Все же это была слишком могучая сила. Как ни посмотри, что такое для необъемлемой бездны один маленький человек? Разве с таким всемогуществом, такой вопиющей разницей в силе она не утопит его, как ни пытайся?       Возможно…       Вот только Комаэда никогда не был один.       «Значит, здесь все закончится?» — чуть прищурившись в мыслях, подумал он.       «Возможно…»       «Но нет причин это не проверить», — Нагито вновь улыбнулся краем губ.       Вдруг поглощающая тьма остановилась.       Верно, конец это или нет, разве он бы выиграл хоть что-то, заранее согласившись с этим? Неизвестно, был ли в попытках шанс на победу, а когда неизвестно, значит, вероятность есть. Какой бы маленькой она не оказалась, разве это не лучше абсолютного твердого нуля?       Эти мысли постепенно изменили какой-то баланс внутри. Когда Комаэда это заметил… В груди вдруг разлилось тепло. С каждой секундой оно пробивалось сквозь мертвенный холод и становилось все яснее, растворяя жгущий деготь и освобождая дыхание.       В одиночку Комаэда никогда бы не справился, но в мире всегда была она — Надежда. Эта великая сила, сокрушающая, пронизывающая светом самый густой мрак. Она всегда была там — в вечернем небе. И это его выбор, стать ли на ее сторону. Что ж, ответ очевиден! Крепко схватившись за скользкие перила и чувствуя, как внутри вновь разгораются силы, юноша рывком поднялся на ноги. На секунду перед глазами разлилась темнота, но так же скоро она отступила. Словно с проясняющимся после сна зрением, взгляду вновь предстала непривычно цельная картина помещения. Яркость рассеянных лучей, бледность стен, четкость линий ступеней и совсем тонкая светлая энергия, горящая словом «жизнь»!       Посильнее сжав рану и чуть жмурясь сквозь широкую улыбку, Нагито сделал шаг вверх. Тут же, почувствовав себя на пару сантиметров выше, вместо усталости он ощутил невероятный прилив сил.       Ступень, следующая, лестничная клетка, и вот впереди приоткрытая дверь, через которую просвечивал блестящий луч — яркий, настоящий. Это оно! Конец этим бледным руинам, солнце уже так близко.       В воображении перед глазами рисовался изумительный пейзаж заката, умножая запал. Его теплое яркое сияние, ослепляющее последними оранжевыми лучами, что будут один за другим исчезать за верхушкой ближайшего здания. Этот легкий, естественный свет, что на ощупь, как свежая вода.       Вот такая она — Надежда! Сильней мглы, сильней отчаяния. Стоя на одной стороне с ней не страшно посмотреть в глаза самой смерти!       В эти последние минуты, он так всецело понял всю грандиозную мощь этой прекрасной силы. И сейчас бок обок с ней, бросая вызов самой страшной части жизни, Комаэда чувствовал уверенность несравненной мощи. Это был бой, который они выиграют непременно!       «Отчаяние, жалей, что связалось со мной — ты погибнешь здесь и сейчас!» — с ухмылкой прищурив правый глаз от боли, он сделал последний рывок и с размаху распахнул дверь вытянутой рукой.       «Твой жалкий след растает в воздухе без остатка!»       Выбежав на крышу, Нагито затормозил лишь спустя несколько шагов и вдруг замер на месте. Свежий воздух приятно обдал лицо, колыхнув перед глазами светлые пряди. И словно невидимые волны разошлись по уходящей вдаль серой плитке.       Чуть подсвеченная стена, в которую упирался пол; поблескивающие железки на ее вершине. Отделенные формы более крупных зданий… Грандиозная высь синевы; парящие под ней розоватые облака — их совсем тонкие полоски, теплеющие на краю простора. Закат давно прошел, и с оранжевого палитра сменилась в алый. От солнца уже не доходило прямых лучей, но место окутывал уютом его все еще теплый рассеянный свет.       Здесь простиралась тишина.       В один миг разгоревшееся внутри пламя сошло на нет — растворилось в торжественной высоте неба. Свобода и ширь тут же прогнали всю тревогу, с которой шла война еще секунды назад. Осталось лишь умиротворение, покой. Комаэда чувствовал: больше нет нужды сражаться. И таящий где-то в углу след отчаяния — его кровного врага — уже не вызывал ни ненависти, ни гнева. Лишь нотка тихой жалости мелькнула в сердце перед тем, как Комаэда навсегда попрощался с вечным противником.       Закат прошел, и было совсем не жаль. Это дивное время отнюдь ли было менее ценно. Словно розовая дымка витала в воздухе. Тонкие линии черных антенн и проводов так четко виднелись на фоне неба. Слева по-домашнему окружали верхушки других зданий — одни выше, другие ниже, они так уютно занимали пространство. Справа же простор воздуха не ограничивало ничего, кроме редких особо высоких развалин. Там похороненный в руинах город, давал свободу светлым небесам, их величественной вышине и волнам на море, что блестели вдалеке.       Нагито замер на месте и так бы простоял, забыв про раны и утекающие жизнь и кровь. Но, наблюдая, понимал, насколько он не хочет зря потратить последние силы, ведь мог бы получить лишнюю минуту этой драгоценной красоты. Поэтому неторопливо отошел и, аккуратно оперившись, опустился у стены, стараясь не тревожить раны. Раньше его толком никогда не волновала боль. Казалось, Комаэде было все равно — он не считал эти чувства чем-то важным. А сейчас мог двигаться так непривычно осторожно: больше не мучить самого себя, словно наконец-то пожав руки в мире с той отдаленной частью «Я», что никогда не признавал.       И это было так спокойно…       Пусть в глубине души, совсем немного, все еще отзывался страх. Но сейчас это даже не мешало. Так странно: чувствовать лишь теплое счастье, наслаждаясь вечером. Даже не потому что последним, а потому что он просто был. И ведь был всегда — каждый день мир дарил всякому желающему бесплатный билет на это сияющее зрелище… Почему же раньше Комаэда так не мог?       Однако он не сожалел. Пусть это будет прекрасным прощальным подарком его странной жизни. Нагито был слишком рад, что сейчас, пусть под самый конец, все же успел уловить это волшебное чувство, успел узнать, каково на самом деле быть единым с надеждой. Казалось, сейчас он подобрался настолько близко, что будто чувствовал, как они могут положить головы на плечи друг другу.       Шли минуты, а он все сидел, наблюдая, как медленно темнеет небосвод, и гаснут облака. И со временем в теле вновь разливалась слабость, но теперь иная. На этот раз не было ни тени, ни черных туфель, ни грузя вязкого дегтя. Все вокруг ощущалось свободным и лишь постепенно становилось тише. В глубине неба мелькал шум, в котором картина теряла резкость. Детали таяли в сознании, а тело словно сковывало сном — столь долгожданным и спокойным. И толи это вечер, толи в глазах с каждой минутой становилось все темней.       И среди заволакивающих зрение помех в один момент в периферии, сквозь уже почти слипающиеся веки, вдруг загорелся тусклый огонек. Комаэда опустил взгляд вниз и, упорно щурясь, несколько секунд все не мог поверить: у самых ног из стыка плит рос маленький вьюнок. Его кудрявый тонкий стебель, мелкие листья-треугольники и белоснежный цвет — они были словно не от мира сего.       И что-то тогда зажглось, но одновременно и погасло. В этот момент исчезли звуки, и в бесстрастном покое рассеялось тепло. Вдруг стала видной форма ветра, что незрим для глаз. В пространстве растворилось время.       Будто со стороны, теперь юноша видел весь его невероятный поток. Больше не как участник, а как наблюдатель, но в то же время наоборот — он ощущал себя частью мира, как никогда раньше. Хотя знал, что все еще жив — уже одной половиной душа заглядывала в вечность. И Комаэда чувствовал, что этот последний миг был лишь ее началом, где открывался совсем новый свет. Он видел, словно не глазами: как трещинами идет пол под вьюнком, побеги один за другим высвобождая. Как эти нежные цветы ломали плитку и крошили под собой бетон, как каждый уголок в неторопливой неизбежности брался травой, и как на крышу темной зеленью вползали ветви.       И вдруг с их размеренным ходом повеял необычно приятный ветерок. Нагито никогда в жизни не ощущал настолько легкого, почти сладкого в своей свежести, воздуха. Он мгновенно сделал ясным, как правильно и прекрасно было то непонятно грандиозное нечто, что происходило здесь.       Ломя стены деревьями и пожирая их плющом… Природа вновь брала свое. Она существовала вне всей глупости суеты.       Светлое небо скрылось за тенями листвы, уютными лоскутами проглядывая сквозь кроны. Оно смотрело, что твориться здесь — на Земле — как снова воцаряется порядок. Словно невесомо выдыхало в долгожданной идиллии… и счастье.       Счастье — да, эта мирная гармония воплощала его лучше всего, что возможно было отыскать в воображении и жизни. Комаэда никогда не думал о природе слишком серьезно, но сейчас для него нежданно открылось все величие этой терпеливой мудрой силы. Не торопясь, она обломок за обломком поглощала этот пустынный город, обращая хоть развалины, хоть целые высотки умиротворенным лесом. И становилось так спокойно от того, что вокруг на километры не было ни единой человеческого существа, что смог бы вмешаться в этот размеренный ход вещей.       Нагито с наслаждением наблюдал за растущим царством жизни и мудрым миром, о котором все так часто забывают, когда отдаленно послышался резкий скрип дверей, и донеслись обрывки криков. В их звуках таял тот великолепный мир, чувства вновь яснели, возвращая прохладу вечера, туманность в голове и кислоту боли. Комаэда прищурился и, моргая, старался вернуть четкость очертаниям вокруг. Вновь проявилось тепло цветов, и плитка контрастно простиралась к дальней стенке. В это время с десяток строгих голосов звучали из-за дверей приглушенным дальним эхом.       «Эх, вот и они — успели все же…»       Конечно, видеть Основателей совсем не хотелось — они со своим шумом были совсем не вовремя. Отрываться из вечности и тратить последние мгновения смотря, как суетливо «сходят с ума» агенты, не было никакого желания. А ведь мог бы до конца любоваться лесом.       Однако это сожаление быстро угасло. Да, так тоже было хорошо — немного острых ощущений напоследок. Интересно, каково умереть от пули Основания Будущего? Они наверняка сейчас ворвутся и будут думать, что решают, кто живет, а кто умрет. Наставят пушки и начнут кричать глупости с самым что ни на есть серьезным видом. И ему снова придется не смеяться, чтобы их не злить. Это будет «так страшно». А может, в этот раз и не придется. Почему бы под конец честно не позлить Основателей?       «Посмотрим по ситуации, как придут», — прищурился в легкой улыбке Комаэда.       А с лестницы все ближе доносились звуки шагов. Какими все же громкими были эти люди, хотя стоило снова привыкнуть, как это даже забавляло.       Наконец возглас раздался у самых дверей, и на крышу вылетело с десяток агентов, которые, окружив, мгновенно направили на него пистолеты. Проникшись картиной, Нагито даже хотел ради приличия поднять руки, но передумал, когда слабость напомнила о себе. Нет, все же сейчас не было никаких сил играть в их игры, да и желания тем более. Юноша слегка улыбался, опустив взгляд и лишь краем зрения наблюдая за их напряженными переговорами. Мысли занимали уже исчезнувшие из-под ног вьюнки. Основатели обменивались неинтересными указаниями, не ослабляя внимательности надзора, и зачем-то временили. Что ж, сейчас и это нельзя было назвать целиком скучным — все же сердце сжималось от одной мысли о том, что вот-вот произойдет. Чувство такое живое, что в какой-то мере даже приятное, неплохо щекочущее нервишки. И пока вокруг продолжались дела, Комаэда терпеливо ждал исполнения приговора.        — Он здесь, — вдруг строго заявил один из подчиненных, оторвавшись от рации.       В этот момент на лестнице вновь послышались шаги. Агенты, словно готовясь, притихли. Нагито чуть повернул голову и краем зрения увидел, как и из-за дверей появился невысокий юноша. Несмотря на одинаковую одежду, расслабленная походка, сразу выдавала, что он не очередной солдат. И что-то казалось в нем крайне знакомым…       Постойте! Это же Наэги!       От удивления Комаэда даже сильней открыл глаза. Какой удачей было встретить самого Макото Наэги — человека, что убил «ее». Успеть так идеально перед смертью!       «У фортуны еще остались сюрпризы в рукаве».       Нагито чуть усмехнулся, а юноша тем временем смотрел на него крайне сосредоточенным взглядом, не отрываясь. И толи от мягких черт лица, толи от характера, но внушающим или хотя бы серьезным назвать его было трудно.       «Как любопытно. Значит, таков человек, что убил Джунко…»       Вдруг Наэги повернулся и отдал какую-то команду. Тут же двое агентов подбежали к Комаэде с уже подготовленным бинтом и принялись останавливать кровь.       Такое развитие событий справедливо удивило. Будь у него силы, Нагито бы расписал Основателю все разветвление своих предположений, начиная помешанностью на правосудии и заканчивая последующими пытками за информацию. Разумеется, заведомо бесполезными, хотя этот факт Комаэда бы предпочел умолчать. Однако тяжесть в голове брала свое, и все теории так и остались в мыслях.        — Нагито Комаэда, — серьезно начал Макото. Чувствовалось, как в каждое слово он вкладывал спокойную решимость, — мы здесь, чтобы предложить тебе еще один шанс.        — Как интересно, — выдохнул Комаэда. — И что же за шанс?        — Надежда.       Звон этого слова отдался в разуме столь четко и глубоко. Нагито поднял голову и, уже без улыбки, с той же серьезностью посмотрел в ответ.       Минуту назад за поворотом ждала смерть — сейчас же надежду ему предлагал Наэги. Быть может, в том, что судьба преподносит, что-то есть. Теперь он не мог не проверить. Таило ли будущее, что вообразил себе этот паренек, «ее» светлую силу? Был лишь один путь узнать.       Подавшись вперед из последних сил, Комаэда сжал протянутую руку.