житухабандюгана.txt

танечка сладкая, слаще халвы шираза. у нее сладкие глаза, сладкие губки из чистого сахара и волосы из бананового мармелада «вермишелька». она такая невинная и беззащитная, созданная не для этого мира, а для какого-то другого, где бегают цветные пони, а радужные феи танцуют свой демонический танец дука-лиса на вечно зеленом, вешнем лугу. нателла хочет сохранить ее всеми силами. взять ее в свои руки, словно новорожденного котенка, и сжать до писка. нателла хочет показать ей море. и поэтому они сидят в эмалированной ванной, розовой, как глазурь, из которой соткана таня. они держатся за руки. косметика нателлы эстетично растеклась по ее бледному, точеному лицу. помада на губах расплылась как крылья райской птицы на асфальте. она целует татьяну в щечку, по подружески, теми же губами, которыми зарабатывает себе не на жизнь, но на существование. восьмиглазова курит. пепел с дамской сигареты падает на мокрую от воды и пены рубашку, исчезает в розовой глади воды. подземные ангелы танцуют у них над головами, пока за стенкой бубнит «кровосток». танечка улыбается. ната улыбается в ответ. они соприкасаются лбами и по-эскимоски трутся нос об нос. на кафельном полу, накрытом белизной коврового ворса, в кровавой луже коченеет сапогов с двадцатью восемью ножевыми. ну и насрать на него. он это заслужил. в кухонной раковине гниет то, что осталось от стрельникова. то, что не успели скормить собакам и его дружкам в «канарейке». и на него насрать. он заслужил не меньше. даже больше. первым делом стрельникова сбрила с него усы. она несет великое мщение наказаниями яростными во имя прекрасной дамы, она – рыцарка в лиловых штиблетах и леопардовых лосинах, она – воплощение фрейдистского страха: лишится усов. а потом члена. но все хорошо, все это позади. ведь таня и ната есть друг у друга, сидят в комнате обоюдных объятий. ната берет руки тани с прозрачной кожей, которая как будто просто очень натянута, царапни — она разорвется, будто целлофановый куль с конфетками, в свои, смотрит устало и встречается с таким же усталым взглядом. ― фугхя шсъб! – томно возвещает танечка, хлопая глазками и шевеля усиками, словно прекрасная бабочка. ― я тоже тебя люблю, лапусь, − ната закатывается воздушным смехом. На потном зеркале написано, то ли помадой, то ли кровью: «все мужики му!..» восьмиглазова и стрельникова целуются. щечка к щечке. муа-муа.

***

      Старый Город встретил их угрюмым гудением. Гудели кирпичные стены, панельные дома с выбитыми окнами, заброшенные машины и линии электропередач. Все вокруг было перерыто, тут и там зияли безобразные свежие ямы, еще не занесенные снегом. Улицы были пустыми и какими-то полуразрушенными: в домах не было света, у некоторых даже не оказалось крыш и окон, только дыры, а посредине проезжей части торчали временные ограждения: там тоже все было раскопано.       Смазливый поежился. Он кутался в черный пиджачок, который совсем его не грел. Впереди него шагали Клавишник и Бритоголовый. Они послушно следовали за Лидером и Смазливый замыкал эту процессию.       Старый Город всегда был обскурным. Уродливый брат-близнец Катамарановска. Ведь если Катамарановск был сладким, ностальгическим послеобеденным сном, то Старый Город – русреальным Сайлент Хиллом.       Они подошли к четырнадцатиэтажному дому, такому же раздолбанному временем и, предположительно, ядерной войной, как и все здесь, и встали под козырьком. Четырнадцатиэтажным этот дом был чисто формально – после девятого этажа он уходил в туманные дали.       Смазливый затравленно переглянулся с Бритоголовым, и прочитал в его глазах отражение того, что испытывал сейчас сам. Клавишник взвалил верный синтезатор себе на плечи и старался смотреть по возможности в пол. Лидер нажал заветные три цифры.       Мелодичное пиликанье домофона оборвалось. Призрачный женский голос из динамиков спросил: «Кто?» . ― Мы, − таким же призрачным голосом ответил Лидер. Дверь со скрежетом и механическим писком поддалась.       Дама-В-Пальто жила на девятом этаже. Она открыла не сразу, ведь ей надо было одеться. Ну, хотя бы накинуть халат.       Сначала диалог не клеился. Рукава ютились на тесной кухоньке два на два, а хозяйка кухни сидела за шатающимся столиком, словно королева. Потом она достала из холодильника водяру, огурчиков, черного хлеба и сала. На закусон.       И тогда разговор пошел. ― Ну, че, пацаны, как вам железные каблуки в заднице? – спросила она, наливая сначала Лидеру, а потом себе. ― Как-как… Жопой об косяк, − заговорил Клавишник, но Лидер остановил его. ― Помолчи на нее щас, − холодно скомандовал он, а потом повернулся к Даме, − да как-как… Сама видишь как. Не очень. ― Да я уж и поняла, − горько сказала она, − разочарована, но не удивлена. ― Не удивлена? – тихо переспросил Смазливый. ― А то ж нет, − Дама пожала плечами, − я на короткой ноге с Наумовной и поэтому знаю, что она переспала с Товарищем Начальником, и он за это дал ей главную роль во втором сезоне. Брови Лидера изумленно поползли вверх. ― Ну, как переспала… Отдрочила. ― А, ясно. ― Як сама? Ми зовсім нічого від тебе не чули останнім часом, − осторожно поинтересовался Бритоголовый, после того, как они дрогнули за встречу. В его тоне звучала вина и как будто бы риторический вопрос «Интересно, почему?», который отозвался в лицах остальных рукавов. ― Да так… Помаленьку, − Дама элегантным жестом поправила золотые кудри, спадающие на лицо, − в принципе, все то же самое, просто меня теперь называют Тодеттой, а не Снежанной. ― Але ми можемо назвати тебе по старому? Як звикли? – Бритоголовый прощупывал почву. Дама-В-Пальто равнодушно мотнула головой. В окне ее за спиной то ли вспорхнула птица, то ли камнем полетело чье-то тело с верхних этажей. ― Ксюша, мы приносим свои извинения. От лица всего нашего, м-м-м, преступного объединения или творческой группировки, называй это как пожелаешь, − заговорил Лидер, − нехорошо тогда после пилотной серии получилось. Главным образом, конечно, вина лежит на мне, ведь я тогда не проявил необходимую жесткость и мне до сих пор за это стыдно. В общем, э… Прости нас. Пожалуйста. Они синхронно опустили головы, словно нашкодившие третьеклассники. И это было, ей-Богу, трогательно. ― Лэ-э-эдно, − протянула Дама, − прощаю. ― Стоп, серьезно? – Смазливый часто заморгал. Он держал в руке стакан апельсинового сока – водяра ему не полагалась как младшему, хотя он уже перешагнул порог двадцатилетия, − ты правда не злишься на нас? ― Ваще, вы должны понимать, что «прости» после того, как меня на целый сезон прокинули это не волшебное слово и осадочек останется по-любому, но я опять же понимаю, что вашей вины здесь немного. ― Да не получила бы ты развития, − хмуро сказал Лидер, − стояла бы молча как истукан пять серий подряд. Вот и все раскрытие образа. ― И уж лучше так чем, получать раскрытие как в двойке, − буркнул Клавишник. ― Это верно, − она щелкнула пальцами с облупившимся френчем, − но сам факт! Коллективность, понимаешь ли. Причастность. ― Понимаю, − тяжко вздохнул Лидер. И они снова дрогнули. За примирение. ― Я, канеш, дико извиняюсь за нескромный вопрос, но если кому-то из вас в туалет приспичит, вы тоже вчетвером ходите? – она любопытно хрустнула огурчиком. Бритоголовый смущенно покраснел до корней ежика светлых волос. Смазливый сконфуженно налил себе еще сока. ― Так, а это че щас за поклеп такой несправедливый? – грозно осведомился Клавишник. ― Ну, типа… Интересно просто. Завалились тут ко мне на хату вчетвером, сидите красивые… ― Ладно, пора выложить карты на стол, − Лидер лихорадочным движением поправил челку, − Ситуация такая: мы в заднице. И нам надо убираться отсюда, как можно скорее. Но оставить тебя здесь мы просто не можем. Это дело чести, если хочешь. Да-да, так говорят, мол, кто старое помянет – тому глаз вон, но мало кто вспоминает продолжение этой поговорки – кто забудет, тому оба. Дама-В-Пальто растянула красные губы в довольной улыбке. ― А вот это уже разговор. К черту эту мизогинную помойку. ― Объяснись. ― Ну, это типа женоненавистническую, пап. ― Я не с тобой говорю, а с ней. Что ты имеешь в виду, Ксюша? Она тряхнула золотой гривой и оперлась локтями на спинку стула. ― Да ну, серьезно. Ни одного внятного женского образа. Ну, смотрите, − она стала загибать пальцы, − эпизодическая шлюха у нас теперь антагонист сериала, тоже мне, Заза Наполи ебанулась и думает, что она – Роман Мадянов. Или, может, это Мадянов ебанулся и думает, что он – Мия Уоллес, я пока не поняла этот образ, надеюсь, к концу сезона мне это внятно объяснят… Смазливый и Клавишник противно загиенили, а Лидер позволил себе неприлично проиграть в усы. ― Кто там еще? Куль говна в блондинистом парике и усатая предвестница дебилизма, вся суть которой в том, что она усатая баба и говорит непонятно. ― Це, звичайно, забавно. Але мені здається, що ти занадто сувора. Він все-таки чоловік, а зіграти когось протилежної статі це дуже складне завдання. ― Нине Задовой и Зине Тракторенко это скажи, ага. Лицо Бритоголового приобрело выражение искренней озадаченности. ― Это она про Роста и Нагиева из «Модерна», − объяснил Клавишник. ― Павел Кабанов подарил отечественному телевидению лучшего женского персонажа ситкомов, если уж на то пошло, − добавил Лидер, как будто бы обращаясь к самому себе. ― Хто? ― Ну, бабушка из «33-х квадратных метров», − терпеливо продолжил объяснять Клавишник. Бритоголовый кивнул. Все же культурный разрыв существовал. Они дрогнули в третий раз. За отечественную комедию абсурда. ― А за Восьмиглазову пояснишь? – спросил Смазливый. Он допил сок из пакета и теперь вертел отключенный телефон в своих длинных, изящных пальцах. Таких же как у отца, только не покрытых ожогами и расплывшимися партаками. ― Говно вопрос, − сказала Дама, − она буквально предвестница дебилизма. Помните, в пятой серии первого сезона была внезапная шутка про износ, которая взялась непонятно откуда и которую при этом тянули так, будто Смирняга канат сожрал? Смазливый кивнул, но как-то неуверенно. Бритоголовый показал неоднозначный жест рукой. ― Ну, было чето такое, припоминаю, но я тогда не обратил внимания, − проскрипел Клавишник. Все уставились на Лидера. ― Не смотрите на меня так. Я был очень занят тем, что пытался выковырять пулю из живота. ― Так вот. Эта сцена – это демо-версия всей той хуйни, которая щас происходит. Я вам говорю, эта усатая гнида просто какой-то всадник локального апокалипсиса. Как только она появляется на экране – начинается паскудство! ― Ой, мать, ты так говоришь, потому что тебя просто не взяли, а ее взяли, − ухмыльнулся Клавишник. ― Я… А я в любом случае сваливаю. Я больше ни минуты не собираюсь участвовать в этом сраном цирке. Вот так. Она раздраженно скрестила руки на груди. ― Ксюш… Извини за прямоту, но ты в нем и не участвовала никогда. А камео из пилотной серий не считается, − грустно усмехнулся Лидер. Он не пытался ее поддеть. Он просто сказал как есть. А потом они дрогнули в четвертый раз. За воссоединение.

***

― Мне абсолютно все равно, кто там с кем спал и кто кому бывший, − строго сказал Лидер, удерживая сигарету между пальцами. Сигарету ему зажгли всей бандой, даже Смазливый, который, вообще-то, не курил, но зажигалку всегда носил с собой на всякий случай.       Они стояли на балконе вдвоем с Клавишником, стряхивая пепел в молочный туман под окнами, пока за балконной дверью пьяненькие Смазливый, Дама и Бритоголовый пытались доиграть партию в подкидного.       И, несмотря на то, что возвращение Дамы в команду ему не нравилось, в этот самый момент Клавишник испытывал приятное чувство дежавю. ― У этого решения есть конкретные причины. Пройдусь по пунктам: причина первая, практическая – она может делать то, что не можешь ты или я. ― Танцевать стриптиз? – спросил Клавишник.       Лидеру захотелось отвесить своему подельнику звонкий подзатыльник, прямо-таки зачесались руки, но он чудом сдержался. ― Не перебивай меня. Вторая, по существу. Она – это та черта, после которой «Рукава» остаются в прошлом. «Рукавов» было четверо. Нас пятеро. Причина третья… Идеологическая.       Лидер многозначительно промолчал. Клавишник подавил поганую улыбочку. ― И последняя причина. ― Но не по значению, надо полагать? ― Она – мой старый друг и бросить ее здесь, − он указал ладонью в туманную дымку за окном, − было бы предательством. А я предателей не терплю. С детства. ― От ты дубина, конечно, принципиальная, не могу с тебя, − фыркнул Клавишник и неожиданно закашлялся. Он выронил сигарету изо рта и та, клубясь сизым дымом, улетела за горизонт событий с девятого этажа. Лидер постучал Клавишника по широкой спине. ― Не, все, завязываю я с курением, походу, − сказал Клавишник отдышавшись. ― Ты выбрал для этого неудачное время. ― Слушай, ты, философ, лучше скажи, как… − Клавишник загадочно указал головой куда-то в сторону, − оно? ― Если верить Сереге, то все готово. ― Отли-и-и-ично, − промычал Клавишник, зажигая очередную сигарету, − а то я настолько отвык от общественного транспорта, что чуть не охуел сегодня, пока мы добирались сюда. И это правда. Три здоровенных братка, стоящие в задней части автобуса и их вальяжно развалившийся на месте для старушек и инвалидов Главарь не внушали такого ужаса, как они же, но в вороном бмв с козырными номерами. Лидер молчал и Клавишник молчал вместе с ним. Это не было чем-то тягостным или неловким, наоборот, это было молчание людей, которые понимали друг друга без слов. И им было комфортно в обоюдном молчании. Клавишник не думал ни о чем, в его голове сейчас происходил сущий бардак. И все же, если бы в двадцатых числах декабря прошлого года ему бы сказали, что все так обернется, как оно оборачивается сейчас, он бы поржал в лицо тому, кто это спизданул. Мысли Лидера же были окутаны тайной. Лидер вообще был удивительным, нет, не человеком. Феноменом. Как будто бы вокруг него собирался черный, непроницаемый водоворот, но в сердцевине этого водоворота было спокойно, как на улицах утром первого января. И в этом спокойствии стоял стул, на стуле сидел Лидер и запускал внутри своей головы рекурсию этого образа. ― Что общего у пионера и револьвера? − вкрадчиво спросил Лидер, когда Клавишник собирался закрывать окно после долгого молчания. ― Че? ― Барабан, − ответил Лидер почему-то по слогам. Он выбросил окурок и скрылся за балконной дверью в тепло и веселье кухоньки. А с Клавишником только что заговорило тихое сумасшествие в своем телесном воплощении. Но он так этого и не понял, вот настолько он охуел.