Лучшие любовницы

      Антоновой хватило проплакаться ночь, чтобы отпустить ситуацию и смириться со своими чувствами. Она довольно быстро вернулась в прежнее русло. Случившееся особо не повлияло на отношения дома и на работе.       Но не Рогозина. Для нее все только началось…       Внешне она не подавала никаких признаков волнения, но внутри нее все начало бурлить и кипеть. В груди все сжималось. Галина не могла спокойно относиться к тому, как Валя утром уехала с мужем. Она провожала их взглядом даже из окна, пока их машина не скрылась в гуще каменных джунглей Москвы. Чем больше Рогозина прокручивала случившееся в голове, тем тяжелее ей было отпустить ситуацию.       Она стала пить. Много пить. Неделя. Вторая. Недостаточно, чтобы потерять всякую дееспособность, но достаточно, чтобы хоть как-то приглушить пламя, разожженное той ночью.       Дело «Двойной выгоды» еще сильнее подкосило Рогозину. Жуткие мысли стали атаковывать ее голову. «Вот что с ними случилось», — размышляла она. — «Со мной случится то же самое, если я не забуду о ней». Страшно. Очень страшно. По сути, и Кудрявцева, и Хомутова, и Краюхин просто хотели жить. Жить, как все люди. Любить, пойти под венец с любимым человеком, завести семью, детей. Но их любовь в этой стране была незаконна. И это презрение и ненависть со стороны закона подтолкнуло их к роковым действиям. Ошибка сломала женщин, а Краюхин выбросился из окна, ведь и его бы сломали в тюрьме только потому, что он гей.       Антонова не участвовала в раскрытии этого дела. Она бегло расспросила остальных коллег, но в подробности никто не углублялся. Возможно, что зря. Иначе бы и Валя не смогла бы спокойно думать.       Со стороны Рогозина выглядела как всегда. Собранные назад уложенные волосы, макияж, брючный костюм, одна из многочисленных рубашек красного оттенка, которые в ее гардеробе проходят весь красный спектр. Но если подойти к ней ближе, то со стороны от нее сильно разило алкоголем. Глаза то мутнели до безразличия ко всему, что не касалось работы, то взволнованно блестели. Галина стала в потайном ящике рабочего стола прятать флягу. Все, что так или иначе намекало на ту ночь, без очередного глотка приводило Рогозину в бешенство.       В кабинет вошел Круглов. Мимолетом женщина прокрутила в голове что он, черт возьми, наряду с Селивановым неоднократно предпринимали попытки ухаживать за нею. Как же от этого стало душно. «Господи, какая гадость, какая мерзость», — подумала Рогозина. Но потом ее в голове как будто пристукнуло. Почему ей вдруг стали неприятны мужчины? Ее ведь всю жизнь привлекали исключительно мужчины, она была замужем. Что пошло не так? Почему вдруг лучшая подруга перевернула ее мир с ног на голову?       Рогозина в тот момент была погружена в бумажную работу. С какой-то неприязнью она подписывала ручкой бланки, продавливая стержнем листы и царапая их.       — Галь. Ты неважно выглядишь.       — Отстань.       — Галь, ты что, пьяная? От тебя разит.       — Я сказала отстань! Пошел вон!       Она сорвалась. Круглов не заслужил ничем ее гнева, но Галина так долго копила все переживания в себе, что эмоции сами выплеснулись под их давлением. Николай Петрович опешил и поспешил удалиться от греха подальше. Возможно, он списал случившееся на переутомление, что Рогозина заработалась, вот и сорвалась.       Когда он ушел, Галина просто не выдержала. Она упала на стол и стала плакать. Но даже этот плачь был тихим. Ее плечи не дрожали, она не скулила, не задыхалась, не захлебывалась слезами. Галина просто тихо их лила, потому что по-другому не умела. Люди-скалы всегда в глазах других выглядели особенно, поэтому, можно сказать, они и чувство боли выражали по-особенному.       Рогозина снова потянулась за флягой. Но она была пустой. Тогда начальница, тяжело отчеканивая шаги каблуками, направилась в буфет. Лучше бы не шла туда. В потайном шкафчике стояли две бутылки, и как назло, одна с вином, другая с брютом. Женщине хотелось метать и рвать. Она была зла. Но на кого? На себя? На Антонову? На случай? Неужели ей было стыдно, что папина дочка, начальница, полковница дала слабину и поступила столь грязно? Неужели теперь она извращенка и ее закидают камнями и лишат всего, что она нажила непосильным трудом?       Внезапно весь отдел потерял из виду Галину Николаевну. Ее не могли найти ни на одном из этажей, ни в одном из кабинетов. Пока никто не догадался идти в самый дальний женский туалет. Рогозина заперлась в одной из кабинок и плакала, сжимая в руках сумку. Внутри все ныло и разрывалось. Ей было очень больно от мысли, что она пошла по наклонной. Страшно. Стало страшно жить. «За что мне все это? За что мне все это?» — проговаривала в голове Галина. Женщина судорожно прокручивала в голове, что такого в жизни она сделала, что ее покарал злой рок, опоив ядом запретной любви.       В какой-то момент хлипкий замок кабинки не выдержал, и дверца открылась. Рогозина предприняла отчаянную попытку прийти в себя и подошла к раковинам. В зеркале на нее смотрело припухшее от слез лицо с покрасневшими от алкоголя глазами, потекшей тушью и тенями и выбившимися прядями давно отросшей челки. Это вообще не было похоже на нее. Галина сама себя не узнавала. Что за человек отражался на алюминиевой пластине за толстым слоем стекла? Ничто не помогало. Ни ледяная вода, ни удары по лицу. Рогозина стала наматывать круги. Казалось, что под тяжестью ее чувств и каблука треснет кафель. А в голове эхом: «Валя».       Чем больше она думала о Вале, тем больше ее одолевал жар.       Сначала горели кончики ушей, потом шея, затем грудь, следом живот и промежность. Рогозина думала в тот момент, что лучше бы это была какая-нибудь лихорадка. Это случилось не вовремя. Головой она противилась неожиданно нахлынувшему на нее желанию, но тело жаждало, требовало. Галина пыталась и давить на грудь, и скручивать живот, — ничего не помогало. Стенки влагалища начали непроизвольно сокращаться, будто затягивали что-то вовнутрь. Белье намокало. Дыхание становилось горячим. Терпеть было невозможно. Глаза повлажнели.       Она взяла сумку и заперлась в другой кабинке. Из-за профессиональной привычки Галина носила с собой одноразовые перчатки. Ей и в голову не приходило, что однажды она воспользуется ими не по назначению. Дороги назад уже не было. Рогозина спустила брюки, колготки, белье, раздвинула губы и ввела два пальца. Инстинктивно она их согнула крючком и потянула на себя, как удочку. Внутри все было мокрое и горячее. Галина еле сдержалась, чтобы не застонать на весь туалет. Взяв пачку салфеток, она вцепилась в нее зубами. Никто не должен был слышать, и уж к тем более видеть Галину Николаевну в таком положении.       Пальцы яростно натирали стенки влагалища. Она нещадно текла. Смазка затекла за перчатку, попала на край рубашки, на трусы, на колготки, на крышку унитаза. Но Галине было настолько хорошо и плохо одновременно, что ей было плевать. «Как я до такого докатилась?» — иногда проскальзывало в ее голове. Но эта мысль тонула в тумане древнего животного инстинкта. Вот уже три пальцы. Большой и мизинец царапали губы, иногда давя на лобковый волос против шерсти. Это добавляло жару. Рогозина скинула туфли и уперлась широко расставленными ногами в дверь кабинки. На дверце остались следы пота. Коленки подрагивали. Голова запрокидывалась назад. Галина видела свое размытое отражение в глади натяжного потолка. Возникло такое чувство стыда, которое бывает у школьницы, когда с ней внезапно пошла в туалет учительница. Вроде Галина Николаевна такой же человек, как и все, как и эта учительница, но никому, как и той школьнице, даже в мысли не приходило, что у нее есть какие-то физиологические потребности. Но даже чувство стыда не могло остановить Рогозину. Движения пальцев становились резче и глубже. Еще чуть-чуть, и Галина бы разгрызла эту бедную пачку салфеток. Она торопливо расстегнула верхние пуговицы рубашки. По ее маленькой груди стекали огромные капли пота. Свободной рукой женщина вцепилась в нее, яростно царапала, сжимала, впивалась ногтями.       В голове витала только одна мысль: «Валя».       Образ патологоанатомки будоражил воображение. Ее сочная фигура, ноги, заключенные в разорванный капрон, небольшая упругая грудь, кудрявые светлые волосы, пахнувшие облепиховым шампунем. А глаза! Восхитительные, иссиня-серые, нежные, блестящие. От одних только глаз сердце трепыхалось, восторженно колотилось, билось об грудную клетку, будто желало вырваться из нее.       Четвертый палец, пятый. Галине хотелось, чтобы ее уже разорвало наконец от этой бушующей страсти. Она заталкивала руку по самое запястье. Более того, старалась вставить ее еще глубже, помогая другой рукой. Свободным большим пальцем Рогозина давила на набухшую головку клитора. Ноги сами собой подкашивались и смыкались, тем самым увеличивая давление в промежности. Галина все тяжелее и тяжелее дышала, но она не могла выпустить из зубов пачку салфеток. Никто не должен был ее слышать. Никто не должен был видеть, как она с высоко задранными ногами и блаженно опущенной назад головой предавалась утехам.       В какой-то момент Рогозина остановилась и задержала пальцы внутри. Рука медленно принимала форму крючка. Того самого, на которое женщину подцепило ее собственное либидо. Затвердевшие соски ныли, тело содрогалось от покрывавших кожу мурашек. Пот тек ручьями. Вокруг тишина, прерываемая только шумом воды в трубах и гулом вентиляционного отверстия. Ни шагов, ни голосов. Как будто все вокруг перестало существовать.       И тут она резко вынула руку. И кончила. Из груди через нос вырвался глухой стон. Из промежности обильно потекла смазка.       Вместе со смазкой хлынула желтая струя. Она не переставала течь. Она попала на ноги, на одежду, на пол, немного попало и на туфли. Любой другой человек почувствовал бы себя грязно и мерзко, если бы после рукоблудного захода обмочился. Но обычно гордой Галине Николаевне было откровенно плевать. Совсем. Она смотрела влажными глазами на свое отражение в потолке. В горле пересохло. Вместе с оргазмом пришло чувство одиночества. Холодного, липкого, душащего. Галина хотела бы ловить кайф вместе с Валей. Ее очень не хватало рядом. «Ха-х, я такая жалкая», — пронеслось в ее голове.       Надо было выкарабкиваться, соскрести себя с туалета и навести марафет. Сколько ее не было? Часа полтора? Час? Полчаса? Неважно. Галина слабо соображала, что делать дальше. Пока она вытиралась влажными салфетками, про себя решила для начала хотя бы накраситься, потом отмыть туфли и одежду от мочи, а там уже как-то само все разрешится.       Когда Рогозина отстирывала одежду, дверь резко и с грохотом распахнулась.       — Галина Николаевна! Мы вас… обыскались.       Это была Белая. Она сначала была рада, что наконец-то нашлась незаменимая начальница ФЭС, но радость быстро сменилась смущением. Прямо перед ней стояла голая ниже пояса Рогозина, которая с невозмутимым выражением лица застирывала в раковине колготки.       — Эм, Галина Николаевна…       — Ну, что стоишь? — спокойно отрезала Галина. — Месячных никогда не было?       Она сказала это таким невозмутимым голосом, будто и не было пару минут назад этой постыдной сцены, а колготки отстирывали вовсе не от мочи. Ловко Рогозина про месячные наврала, за словом в карман не лезла. Белая даже ничего не заподозрила.       — Я… я сбегаю за одеждой!       — В моем шкафу справа. И сбегай за анальгетиком.       Белая наверняка списала необходимость в таблетках на боль в животе. Несмотря на ложь, Галине он и правда был нужен. Голова болела от мыслей об Антоновой. Того оргазма в одиночестве не хватило. Хотелось большего. Рогозина хотела свою Валю. Прямо сейчас. Кровь до сих пор кипела в жилах. Возбуждение все еще питало каждую клеточку ее влагалища. Галина чувствовала, что еще немного, и она озвереет от душераздирающей страсти, если не выплеснет ее. Но ей было страшно. Это желание, эта тяга, этот чудовищный выплеск дофамина казались неправильными. Неизвестно, что перевесит больше — страх или похоть.       Около двери в туалет стали усиливаться шаги. Рогозина аккуратно сложила мокрую одежду в пакет, который она достала из сумки. Чего в этой сумке только не было: и запасные трусики с колготками, и косметичка, и отмычка. Не говоря уже о второй перчатке, которой еще предстояло дождаться своего часа. У туалета уже конкретно так стали толпиться обыскавшиеся коллеги. Галина спряталась в кабинке, стоявшей с противоположной стороны от тех двух злополучных.       — Галь!       Это была Антонова. Сердце забилось учащенней. Галина как будто разучилась дышать. Она не могла наброситься на нее прямо здесь и прямо сейчас. Надо было взять в себя в руки, собрать волю в кулак.       — Я здесь.       — Галь, с тобой все в порядке?       Нет, не впорядке. Она горела от одного только голоса Валентины. Валентина… Это имя так и намекает на святого покровителя влюбленных. Галине страшно было в этом признаваться, но ее влекло к подруге. Это почти наверняка была любовь.       — Да, просто временные трудности.       Снова солгала. Рогозина в жизни столько не врала, как в этот день.       Антонова отдала ей юбку, а когда Галина вышла, то дала ей таблетку и стакан воды.       — Ну, раз все с тобой хорошо, я пойду дальше работу работать.       Пустой стакан патологоанатомка забрала с собой и ушла дописывать отчеты по вскрытию. Галина проводила ее взглядом, потом переключилась на ошарашенную, запыхавшуюся толпу, грозившуюся вырвать дверь туалета с мясом.       — А вы чего стоите?       — Эм, мы…       — Рабочий день еще не закончился, всем вернуться на свои места. И передайте другим сотрудникам, что если еще раз кто-то будет заниматься вандализмом в туалете, заставлю оплачивать ремонт за свой счет.       Когда ты годами работаешь в экспертной службе, то неволей учишься всевозможным уловкам и хитростям по заметанию следов, бессмысленных для злодеев, но полезных в повседневной жизни. Но кем была Галина Николаевна в этой ситуации? Человеком? Или преступницей? Обычно ей не приходилось врать людям, которые стали для нее чуть ли не семьей. Стыдно и тошно. И страшно.       Она вернулась в буфет. Ища между полками кофе, она внезапно обнаружила там пузырь с ликером. Так глупо оставить его мог только Майский. Сейчас Рогозиной до оперативника не было дела. Главное, что в бутылочке был не брют и не вино. Пока никто не видел, женщина обильно заправила напитком свой кофе. И пила. Много пила. Она бы и закурила, будь у нее такая привычка. Кофеин помогал держаться с силами, а этиловый спирт притормаживал крышу, которая медленно и незаметно для всех остальных ехала.       Совсем немного времени до конца рабочего дня осталось, сотрудники один за другим уходили, пока их любимая Галина Николаевна отсиживалась в буфете. Ликер ей быстро надоел своим горьким букетом. Рогозина сорвалась, достала бутылку этого злосчастного брюта и стала осушать ее прямо из горла. По ощущениям это напоминало психоз. Глаза снова повлажнели на ее бесконечно холодном лице. Что бы с ней не творилось, ее лицо всегда оставалось непоколебимо строгим. В этом была своя трагедия. За лицом, не умеющим выражать эмоции своей обладательницы, страдал живой человек. Галина пыталась предпринять попытку сдержаться, остановиться. А что, если она не выдержит и свалится Валентине со своей любовью как снег на голову? А что, если из-за алкоголя, который до этого успокаивал, она озвереет и изнасилует ее, сделает ей больно? Страшно.       Будни этой несчастной женщины после той ночи в компании лучшей подруги постепенно пронизывал страх. Поначалу Рогозина даже не заметила, как начала испытывать чувства к Вале. Она пыталась убедить себя, что просто перебрала тогда с алкоголем, что запуталась, что это временное помешательство. Но чем больше пыталась себя убедить в этом, тем меньше в это верила. Она влюбилась в Антонову. Любовь пришла со страхом за ручку. Галина пыталась откреститься от своей любви к подруге. Ведь она женщина! Женщина не может любить женщину так же, как это делают мужчины. Ведь так поступают только лесбиянки! Все вокруг утверждают, что они — бездуховные извращенки и мужланки. «Ведь я не такая!» — металась Галина. — «Это невозможно! Большинство же не может ошибаться?»       Рогозина держалась так долго, как только могла. Она блуждала по пустым коридорам, поглощая брют прямо из горла. Со стороны она не выглядела, как пьяная. Галина шла тихо. Без тяжелого стука каблуков, не подавая голоса. В ней переживания копились-копились, но потом резко опустились, как отпущенный воздушный шарик. Пальцы чуть касались стен проходов. В коридорах было прохладно. Хотелось упасть в чьи-нибудь объятья и задержаться в них как можно дольше.       Двуличный зверь по имени либидо и не думал засыпать. Это было затишье перед бурей.       Галина была спокойной. Слишком спокойной. Спокойной, как глубокое, темное, богом забытое болото. В руках, помимо бутылки, она держала пакет со второй перчаткой и запасной ключ. Начальница медленно, но уверенно шла в сторону морга. Глубоко в душе теплилась надежда, что Антонова ушла пораньше. Ведь она ничем не заслужила быть страстью другой женщины. Ведь, по мнению Галины, это было грязно и мерзко. «Валя… Валечка… Что со мной происходит?» Она не хотела порочить чистый и невинный образ подруги, но уже не могла противиться своему желанию. Точка невозврата была преодолена.       Дверь морга скрипнула. Антонова с невозмутимым выражением лица заканчивала заполнять бумаги. Дома ее ждали муж и дети. Не дом, а полная чаша. Недоступная роскошь для Рогозиной.       Громкий хлопок.       Поворот ключа.       Скрежет поводка в замке.       — Галя? — чуть встревоженно спросила Антонова. — Что ты здесь делаешь?       — Валя…       — Галь, что происходит? Ты в порядке?       Валентина заметила, что Рогозина сжимала в руках наполовину осушенную бутылку.       — Ты что, пьяна?       — Угадай, кем.       Валя покраснела. Она? Опьянила ее? Антонова покраснела от смущения и одновременно испугалась. У Галины было слишком спокойное лицо. Пугающее, непоколебимое даже количеством выглушенного спирта.       — Галь?..       Рогозина, не отрывая взгляда, натянула на руку перчатку с такой силой, что та издала хлопок при ударе с ее кожей. Все, бежать некуда. Она не могла развернуться и уйти, будто ничего только что не произошло.       — Га-а-ля…       «Продолжай, господи, продолжай», — безмолвно умоляла Рогозина. — «Я хочу слышать тебя, знать что ты здесь, живая, а не в моем воображении».       — Г-г-аль?       — Повторяй. Столько раз, сколько можешь. Повторяй. Называй меня по имени.       Она медленно направилась в сторону Антоновой. Та сорвалась со стула, но ее тут же настигли и прижали к стене. Ладонь Рогозиной с силой ударилась о плитку. Ее рука была в сантиметрах от глаз Валентины. Женщина попала в японский капкан Кабэ-дон. Она даже сказать ничего не успела. Рука в перчатке схватила ее за подбородок. Рот заткнули поцелуем. Это было приглашение к действию. Последний рывок. Галина дала ей самую последнюю возможность убежать, что бы это не значило.       Но она осталась.       Она ответила.       Их языки начали переплетаться. Галина прижалась сильнее к своей низенькой подруге, буквально вынуждая ту оседлать ее ногу.       — Галь, у тебя рот на вкус как шампанское.       — А как зовут это шампанское?       Рогозина снова заткнула ей рот поцелуем. Та не стала что-либо говорить в ответ. Она предпочла действовать. Одной рукой Антонова обхватила шею Галины, а другой вынула все шпильки из волос. Ей хотелось пропускать эти шелковые пряди между пальцами, сжимать, притягивать к себе за них женщину, которая потеряла из-за нее рассудок. Все, как в ту ночь. Валя начала тереться промежностью об ногу Галины сквозь одежду. Это заводило. Рогозина, как в тот раз, снова пыталась порвать ей все пуговицы на рубашке, но Антонова нежно обхватила ее руки, чтобы та растянула удовольствие. От ключиц патологоанатомки пахло букетом луговых цветов. Галина не упустила возможности оставить на них несколько поцелуев.       — Галь…       Она поднялась вверх и стала оставлять следы на шее. То оставит незаметный засос на вене, то укусит мочку уха, то нежно нарисует круги языком в яремной ямке. Антонова самозабвенно покусывала губу. Шея была ее слабым местом. Она разрешала ее трогать только самым близким людям.       Рогозина сняла с нее рубашку. Восхитительная, упругая, вздымающаяся от каждого вздоха своей обладательницы грудь пряталась за гладким бежевым бюстгальтером. Антонова потянула его за бретельки вниз и расстегнула. Ее соски уже набухли и затвердели, они требовали ласки. Галина чуть зажимала их между пальцами. Этого было достаточно, чтобы выдавить из Вали первый стон. Сладкий, как конфета, которую если попробовать, то захочешь съесть всю коробку.       — Садись, — прошептала Галина.       Валентину подтолкнули прямо в сторону стола. Пока та смотрела на Рогозину горящими глазами, она, не отрываясь от взгляда подруги, сняла с себя рубашку и бюстгальтер.       Женщины одновременно скинули с себя юбки и туфли. Галина подошла к Вале, провела пальцем от ее губ до пупка, потянула колготки за пояс и обеими руками с треском разорвала их. Рогозина не упустила возможности облизать кожу ног сквозь свежие стрелки. А соблазнительного кроя трусики были на завязках. Их как будто специально надели для этого случая. Галина потянула их за шнурочки и отбросила в сторону.       У Вали к низу прилила кровь. Губы стали чуть подергиваться поступательными движениями вовнутрь, как бы приглашая. Лобковый волос чуть взъерошился. Не томя ожидания, Галина ввела один палец. Плавными мягкими движениями она обводила все изнутри. Валя подавалась навстречу. Ей хотелось кричать от удовольствия, но ей не давали этого сделать затяжные, глубокие поцелуи.       — Галь, прошу, надави там…       Галина взяла головку ее клитора двумя пальцами и стала небольно скручивать ее. Валентина вцепилась в спину партнерши. Наконец-то на ней появятся новые царапины.       — Еще! Еще!       Рогозина спустилась ниже и стала ласкать головку ртом. Она ее кусала, засасывала, облизывала всей длиной языка. Антонову ласкали уже три пальца. Она инстинктивно расставляла ноги шире и одновременно зажимала рукой рот.       — Галь!       Галина снова начала целовать подругу взасос. Пальцы скользили туда-сюда, туда-сюда. Валя стянула с нее остатки одежды. Рогозина откинула их в сторону, окинула пылким взглядом Антонову. Она соблазнительно закусила губу, пожирая глазами Валентину, наслаждаясь, как та истекала от ее ласк. Ловким движением пальцев Галина провела линию от влагалища вдоль стрелок колготок на левой ноге, оставив на той дорожку следа от смазки. Валя подняла ногу и положила ее на плечо партнерши. Та, в свою очередь, поставила свою правую ногу на стол так, чтобы пятка касалась бедра Антоновой.       Рогозина стала тереться губами о губы Вали. Тонкие волоски чуть цеплялись друг за друга. Галина не забывала о пальцах. Она вставила их крючком, как себе в туалете, и тянула Валю на себя. Антонова громко ахнула. Это звучало, как провокация. Рогозина вцепилась зубами в шею Антоновой. Ей хотелось слышать, как она доводит ее до крика. Она заставляля ее царапать ей спину. Больше. Чаще. Интенсивней. Ей хотелось захлебнуться в этой страсти.       Антонова уже лежала на столе. Ручки, папки, бумаги — все, что мешало, полетело вниз. Галина придавливала ее своим телом. Еще быстрее. Еще быстрее. Это уже был не пожар, а геенна огненная. Глаза обеих горели синим пламенем. Они истекали раскаленным от их тел потом. Им уже было без разницы, услышат их или нет. Они наслаждались друг другом.       Последний толчок. Они сцепились ногами и прижались друг к другу губами. Протяжный, негромкий стон. Они кончили почти одновременно. Вытекавшая смазка склеивала их волоски на лобках.       Галина повалилась всем телом на Валю. Она лежала так еще долго. Валентина обнимала ее и пропускала ее локоны между пальцами. У нее были теплые руки. В этих объятьях хотелось превратиться в кошку, чтобы тебя безостановочно гладили и ласкали.       — Ва-а-ль.       — Да, Галь?       — Прости, если что-то сделала не так.       — Все нормально, мы же подруги.       — Да, наверное…       — Галь?       — М?       — Что с нами будет, если об этом узнают? Ты ведь тоже считаешь, что это неправильно?       — Я долго над этим думала, и знаешь, если это преступление, то должен быть труп. А нет тела — нет дела.       — В этом морге бестелесный труп нашей гетеросексуальности.       — Определенно.       — Галь?       — М-м-м?       — Маленькая просьба. Если любишь меня, прекращай столько пить, ты мне трезвой нравишься.       — Я тоже тебя люблю.