Каков отец...

***

В больнице их разделяют, отводят в разные палаты. Малкольм никак не реагирует, когда спустя час к нему заходит и просит встать на расстеленный ватман переодетая в специальный защитный костюм Эдриса. Она фотографирует окровавленную одежду на нем. Всё это — вещественные доказательства. Он вымазан в крови Эндикотта и своей. И только сейчас понимает, что в складках на самом деле куча осколков и спина болит. Малкольма медленно отпускает, адреналин сходит на нет. Но всё, о чём он может думать: отпустили ли Эйнсли? — Детектив Пауэлл связалась с твоей мамой, — тихо говорит Эдриса. Малкольм сосредотачивается на ней, анализирует. Эдриса не смотрит ему в глаза, прячется за фотоаппаратом. Но она скорее смущена, чем напугана. — Она скоро приедет и заберёт вас с сестрой. — Спасибо. Эдриса поднимает на него взгляд и тут же, вспыхнув, отводит его в сторону. Опять. А после сообщает таким тоном, словно считает это абсолютно неподобающим, но в то же время, очень заманчивым: — Мне нужно забрать всю твою одежду. Малкольм кивает, слабо улыбаясь. Да, разумеется, он это понимает. Улики. Вот почему его попросили встать сюда и фотографируют. Всё это — ватман, одежду, обувь, осыпавшиеся осколки, взятый под ногтями материал, пробы крови — отправят криминалистам на экспертизу. С Эйнсли скорее всего уже закончили: нужно было поскорее вытащить пулю и обработать её рану. По сравнению с огнестрелом, его ладонь была не настолько серьёзным повреждением. Это хорошо. — Всё в порядке, Эдриса, — Малкольм послушно протягивает руки, которые спрятали в пакеты ещё в машине скорой помощи. Эдриса откладывает в сторону фотоаппарат, снимает пакеты. Она промакивает специальным тампоном кровь на его руках, запаковывает очередной пакет для улик, откладывает в сторону. И, наконец, сосредотачивается на ногтях: соскребает из-под них кровь и грязь. — Тебе стоило сказать нам, — тихо говорит Эдриса. Видимо, ей не нравится повисшая тишина. — Детективы Пауэлл и Тармел могли не успеть! — Эдриса чуть повышает голос и в порыве взмахивает рукой. Но тут же, спохватившись, поправляет очки и возвращается к его ногтям. Малкольм фыркает, прослеживая каждое её движение. Она старается быть аккуратной, чтобы не повредить рану на ладони, не причинить лишней боли. И снова повисает молчание. Эдриса погружается в работу, словно отключается от всех лишних раздражителей. Малкольм понимает её: хочет собрать как можно больше доказательств, что они с Эйнсли защищали себя. Друг друга. После ногтей она переходит к ладони, убирает осколок, которого Малкольм даже не заметил. Она очищает рану и фотографирует её с нескольких сторон. И после аккуратно перевязывает. Он осторожно стягивает куртку, и Эдриса раскладывает её на ещё одном ватмане и фотографирует. Что немного бесполезно: на чёрном не видно крови. И тут же упаковывает куртку в пакет для улик. Малкольм стягивает с себя свитер, передаёт Эдрисе. Она моментально вспыхивает и отворачивается. Должно быть для неё это очень неловко. — Ты отлично сложен, — не поворачиваясь, говорит она. Малкольм фыркает. Снимает ботинки и переходит к брюкам. Кровь пропитала всю одежду, нет ничего удивительного, что ему придётся раздеться догола. Эриса принимает вещи по одной, каждую фотографирует и упаковывает. Степень её смущения можно определить по тому, как старательно она не поворачивается, а если и смотрит, то не ниже пояса. Она позволяет себе только один короткий взгляд, от которого краснеет ещё больше. Малкольму очень хочется сказать, что всё в порядке. Но это только повысит неловкость. Ей всё же приходится повернуться, взять себя в руки и собрать пробы крови с его тела. Это немного щекотно. Она действует быстро и молча, стараясь не выйти за рамки приличий. Пока Малкольм не поворачивается спиной. — Господи, какой ужас! — охает Эдриса. Малкольм смотрит через плечо, и она тут же поправляет себя: — Нет-нет, ты хорош, но твоя спина… Я не хочу сказать, что твоя спина ужасна, нет она великолепна, все эти мышцы, знаешь… Тут осколки. Да, — смущённо и неловко заканчивает она. И Малкольм готов поспорить, что сейчас Эдриса готова провалиться под землю, проклиная себя за говорливость. — Всё в порядке. Просто извлеки их. — Будет больно, — с сомнением говорит она. — Не хочу хвастаться, но у меня высокий болевой порог. Давай. Извлеки их. Это занимает ещё какое-то время. Малкольм стоит неподвижно. Осталось немного и он сможет натянуть больничную рубашку. Пока не приедет его мать с запасной одеждой для него и Эйнсли. Такие мысли отвлекают, позволяют дистанцироваться от самого себя, но не уйти в диссоциацию. Не то чтобы это было для Малкольма сложно, но… Он устал. А впереди ещё осмотр врача и допрос. Или дача показаний. — Я закончила, — торопливо говорит Эдриса, приводя в чувство. Она протягивает ему больничную рубашку. Отворачивается, собирает все пакеты (а их много) и выходит из палаты с тихим «скоро тебя осмотрит настоящий врач». Малкольм остаётся в одиночестве. Он садится на край кушетки, улыбка исчезает сама собой. Не проходит и минуты, как Малкольм вскакивает на ноги и начинает расхаживать по палате. Ожидание невыносимо. Он выглядывает за дверь. После часовой тишины палаты и тихого разговора с Эдрисой, в коридоре слишком шумно. Малкольм понятия не имеет, где Эйнсли. Но именно это заставляет его нервничать, и он почти выходит, но тут же натыкается на врача. Его снова осматривают, обрабатывают раны на спине. От анестезии и обезболивающего Малкольм отказывается. Ему накладывают швы: видимо, Эдриса была права и выглядит всё так себе. Но Малкольму все равно, большую часть предупреждений — они стандартные, он и так знает, что спать на спине будет больно, а обрабатывать порезы нужно будет мазью — он пропускает мимо ушей, выглядывая в коридоре Дани. Она ходит в коридоре перед палатой, ожидая, когда с ним закончат. Малкольму снимают наложенную на ладонь повязку, заново обрабатывают рану. Выглядит она действительно не очень. Малкольм не особо сопротивляется: чем быстрее ему наложат швы и оставят в покое, тем быстрее он узнает, где Эйнсли. И только когда врачи выходят, Дани зовет от двери: — Брайт. Он смотрит прямо на нее, молчит, ожидая продолжения. Дани входит в палату и останавливается перед ним, она чуть сутулится, руки спрятаны в карманы куртки. Уставшая и измученная этой сумасшедшей ночью: сначала Гил, потом он с Эйнсли. — Как ты? — спрашивает она. — На все сто процентов! — шутит Малкольм. Дани кривится, осматривает с ног до головы. Не говорит ни слова. И Малкольм сдается, в конце концов, могло быть и хуже. — Ладно, процентов на восемьдесят, но только из-за не презентабельного вида. Дани кивает, никак не комментируя. И, конечно, не улыбается: тяжёлые ночь и расследование подкосили её. Видимо, она просто отмечает где-то в мыслях, что он не в порядке, как и все они сейчас, но не больше, чем обычно. — Вас сейчас отпускают. Твоя мама умеет быть убедительной. Малкольм растягивает губы в усмешке. Да, это она могла. Когда доходило до защиты его и Эйнсли, она превращалась в медведицу. И теперь ещё и... — Ясно. Как Гил? — Малкольм прекрасно понимает, что это не конец. Что в любой момент их обоих могут обвинить в преднамеренном убийстве и тогда только сам Дьявол им поможет. Но на самом деле всё это неважно. Сейчас, по крайней мере. — Пока в реанимации. К нему никого не пускают, но он жив, — Дани напрягается и отворачивается. Ну да, понятно, что они все волнуются. Операция была сложной. Чертов Эндикотт. Только это может немного примирить Малькольма с его смертью. Пальцы начинают подрагивать, и Малкольм поспешно сжимает кулак. Он не в порядке, нет. Хочется смыть кровь, но максимум, который сейчас ему доступен — обтереться влажным полотенцем. — Дани, можешь позвать мою мать? — Малкольм вымученно улыбается. Он не пытается казаться сильнее, чем есть. Дани смотрит на него пару секунд, а потом просто говорит: — Конечно. Скажу ей, чтобы зашла. Принести тебе кофе или сока? — Нет, спасибо. Она кивает и разворачивается, выходит в коридор не оглядываясь. Малкольм провожает её взглядом.