Смотреть

Слэш
R
В процессе
63
автор
Размер:
планируется Миди, написано 73 страницы, 9 частей
Описание:
— Невозможно влюбиться в человека, только тупо таращась на него.
— О, поверь, еще как возможно.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
63 Нравится 19 Отзывы 30 В сборник Скачать

И снова понедельник

Настройки текста

1.

Дерек полагает, что из-за сбитого режима и излишнего возбуждения, вызванного алкоголем и чужим присутствием в своей постели, он не сможет заснуть, но сон сваливает его сразу же, едва Дерек падает на постель. Сон крепкий и однотонный, без тревожных воспоминаний и фрейдистских ассоциаций, дарящий несколько часов столь долгожданного забвения. Забвение, длящиеся вечность, обрывается в четыре утра, когда краски предрассветных сумерек только-только начинают пачкать небо. Дерек просыпается сам, — не от кошмара, будильника или прочих факторов, просыпается в собственной постели, испытывая почти физическое удовлетворение от ощущения чужого тепла. Стайлз рядом, незнакомый, но почему-то родной, далекий и в то же время предельно досягаемый. В постели Дерека он почти раздет (на нем лишь одно нижнее белье), и оттого кажется нереальным. Сон. Наваждение. Греза. Дерек протягивает руку и касается кожи Стайлза пальцами. Касается губ, шеи, ключиц и пресса, проводит линию по бедру, наслаждаясь каждой секундой тактильной близости. Что-то внутри Дерека щемит: то ли сердце побаливает, то ли ребра ноют, и Дерек не уверен, помогут ли ему в этом случае обыкновенные обезболивающие. Он лишь придвигается ближе, позволяя себе обнять Стайлза за талию и уткнуться лбом в его плечо. Это ощущение, — ощущение близости и цельности, ощущение принадлежности кому-то и обладания кем-то, — намного сильнее утренней субботней фантазии. Острее, чем поцелуи, ярче, чем оргазм. Стайлз поворачивает голову в его сторону, смотрит внимательно и сосредоточенно — так же, как и в баре, словно ожидая подвоха. — Ты не спал? — спрашивает Дерек. — Проснулся за несколько минут до тебя, — отвечает Стайлз. В его взгляде слишком много отчаяния, того самого, знакомого Дереку с пятницы. Дерек не выдерживает, закрывает глаза и касается губами чужой кожи на плече: поцелуй безобидный, но слишком интимный, Дерека это распыляет и мотивирует: он усиливает хватку своих объятий, ловит почти физический кайф от осознания, что Стайлз позволяет. — У тебя уютно, — произносит Стайлз, поворачиваясь на бок, лицом к лицу с Дереком. Между ними почти нет расстояния. Дерек усмехается, вспоминая свое почти кричащее одиночество, вспоминая, как искренне презирал и ненавидел пустые простыни в субботнее утро. Стайлза реакция удивляет, он улыбается, уточняет: — Ты со мной не согласен? Дерек качает головой: нет, не согласен, Дерек думает, что лучше бы ему держать сейчас рот закрытым, чтобы не выболтать лишнего. Не рассказать, например, о своем маленьком развлечении позавчера утром, о подростковой фантазии просыпаться с кем-то. Не с кем-то. С вполне конкретным человеком. — Да брось, твоя берлога, конечно, холостяцкая, но если жить в ней с кем-то, то будет уютно и мило. Дерек смотрит на Стайлза, а Стайлз, снова растянувшись на спине, мечтательно оглядывает комнату и продолжает: — Только представь: чужие разбросанные рубашки, две зубные щетки в стаканчике и отдельная полка для вещей в шкафу. Получилось бы классно. Мне всегда нравится идея сожительства именно тем, что интерьер как бы меняется, понимаешь? — он поворачивает голову в сторону Дерека, ожидая ответа. Нет, Дерек не понимал, его последнее сожительство закончилось громким разрывом и пролитым кофе, куда уж дальше? — Тебе стоит попробовать, — оглашает приговор Стайлз. Дерек говорит быстрее, чем думает: — Могу освободить для тебя полку прямо сейчас. Стайлз смотрит несколько секунд, словно все еще ожидает подвоха, а потом, когда понимает, что Дерек серьезен как никогда, отворачивается и снова смотрит в потолок. Он становится чужим и недосягаемым, просто парнем с работы, за которым Дереку в силу условий дурацкого спора приходится наблюдать. — Ты все же странный, — произносит он. — Странный потому, что предложил тебе съехаться сразу же после первой свиданки? — уточняет Дерек, отчаянно желая снова обнять, снова прикоснуться, но боясь, что Стайлз больше ему этого не позволит. Магия вечера растворялась в воспоминаниях, утро разбивало все мечты и планы реальностью. Они снова становились незнакомцами друг для друга. — Странный потому, что ты искаженно смотришь на вещи. Дерек прищуривается. Он не в обиде. Если честно, он заинтересован, он приподнимается, опираясь на локоть и заглядывая Стайлзу в глаза, тот не прячет взгляд — тот смотрит прямо и открыто. Честность, напоминает себе Дерек, он любит и уважает честность. — Только потому, что ты заметил кого-то, не означает, что ты это получишь, Дерек. Дерек ощущает кожей и сердцем: «кое-что еще» все же настигло их. Забытое в переулке после вчерашних поцелуев, осевшее на дне бокала, разорванное битами музыки оно все же их настигло. Настигло своей неумолимостью и беспощадностью, своей необратимостью и неизбежностью. — Ты все же обижен, — констатирует Дерек. Но Стайлз качает головой, Стайлз внезапно подается всем телом, целует Дерека, притягивает к себе, и весь этот порыв говорит: нет, не обижен, просто ты все еще странный, просто ты все еще не подмечаешь очевидного, просто… — В пятницу я подал уведомление об уходе по собственному, — шепчет Стайлз прямо в губы, все еще обнимая Дерека. — Мне предложили место получше, — шепчет Стайлз прямо в губы, все еще не открывая глаз. — Это… это хорошая работа, высокооплачиваемая и… И в другом городе. Стайлз не заканчивает, но Дерек и так прекрасно понимает: в другом городе, в другой стране, на другом континенте, на другой планете. Работа, на которую Стайлз уже согласился, которую не может упустить, потому что ему двадцать четыре или двадцать пять, и он все еще полон желания и возможности строить карьеру. Это связано с литературной правкой? Или с живописью? Или чем еще Стайлз занимается? В любом случае он не может упустить такую возможность, в стиле слащавой мелодрамы сбежать с вокзала в объятия только-только зарождающейся интрижки. Ему нужен заработок, стабильность, перспектива карьерного роста и какое-никакое движение вперед. Дерек понимает. Дерек понимает, но не может совладать с этим чувством: будто его обманули, будто его обвели вокруг пальца, будто спор теперь окончательно проигран, и Дерек поставил на кон все. Он отстраняется от Стайлза, он отдаляется от него, садясь на край постели — загнанный брошенный четырнадцатилетний мальчишка, стоящий в комнате возле пустого мольберта. Его мать говорила: куда ночь, туда и сон, а Дерек никогда не спрашивал: а куда именно уходит ночь, забирая с собой сон? Забирая с собой надежды на совместные субботние утра и освобожденную полку в шкафу под чужие вещи? Стайлз тоже поднимается, садится рядом, все еще немного сонный и помятый, домашний и уютный, но бесконечно далекий. Дереку не то чтобы хочется завыть от иронии вселенной, но он боится, что нечто отдаленно похожее на скулеж все же вырвется из его горла, поэтому он тратит все свои силы на вполне уместный вопрос: — И что это за работа? — Дерек понимает, что этот вопрос звучит как наезд, хотя прекрасно осознает, что ни на какие претензии он не имеет права. Но как либо комментировать свою. Инотнацию не решается, просто ждет ответа, таращась в стену, чувствуя, как его плечо соприкасается с плечом рядом сидящего Стайлза. Стайлз вздыхает, опираясь на руки и чуть отдалясь от Стайлза: — Мультипликационная студия. Это, конечно, не Пиксар и не Дисней, но я могу заниматься тем, что мне нравится, к тому же, за хорошую заработную плату. Он выдерживает паузу, Дерек кожей ощущает его пристальный взгляд, но обернуться не осмеливается. Вернее, даже не может, его тело застыло, задеревенело, замерло в кататонии. Любое движение кажется немыслимым.  — В такие студии тяжело пробиться, Дерек, — продолжает Стайлз с голосом взрослого человека, пытающегося донести до ребенка простые истины: нельзя засовывать пальцы в розетки, нужно есть побольше овощей и не сидеть перед телевизором по восемь часов в сутки. — Я думал, рисование для тебя — хобби, — произносит Дерек надломанным голосом. Стайлз снова приближается, их плечи вновь соприкасаются. Стайлз смотрит на Дерека в упор, Дерек продолжает настойчиво таращиться в стену, словно так должны высветиться реплики или советы, как вести себя дальше. — Литературная правка для меня хобби. Когда я был на третьем курсе худграфа, я решил, что мне нужно еще одно образование и поступил на филологический факультет. Если честно, я даже не думал, что поступлю… В общем, художникам тяжело найти работу, сам понимаешь, а вот люди, умеющие править чужие тексты весьма даже востребованы. Дерек кивнул, как бы говоря: «Да, я понимаю». Он отчаянно пытался найти внутри себя злость, ярость или обиду, чтобы кинуть что-то в стиле: «О своей работе ты мог сказать до того, как поехать ко мне, но ты предпочел меня пугать своим прошлым, своими отношениями и прочей ерундой», но ни злости, ни ярости, ни обиды не было. — Поэтому меня и не было в четверг на работе: я был на собеседовании, которое прошло на ура, а потом отмечал это событие с друзьями в баре. Конечно. Дерек с самого начала именно это и предположил: Стайлз просто нашел другую работу, где ему наверняка предложили хорошую зарплату, перспективу карьерного роста и возможности заниматься тем, что ему нравится. Знал же, только надеялся на что-то, только почему-то позволил себе думать, что будет как в сказке: любовь с первого взгляда, секс после свадьбы, барбекю на выходных и две зубные щетки в стаканчике. — Мне надо отработать две недели и… Ну, переезд, оформление… Дерек снова кивнул. Он не стал уточнять, куда именно Стайлз рвет когти из их пригретой солнцем Калифорнии: в богом забытую Охлахому или бурлящий энергией Вашингтон, ясно было одно — расстояние, которое раньше было между ними, теперь станет непреодолимым. — Это хорошая новость, — наконец произнес Дерек, — сказал бы мне вчера, мы бы отметили. В его голосе снова слышатся нотки наезда, Дерек это не контролирует. Он ненавидит собственную капризность, но не может с этим совладать. Рассвет почти залил пространство его спальни до краев. Куда ночь, туда и сон, — так говорила мать, но она видимо забыла, что некоторые кошмары настигают нас, когда мы бодрствуем. — Я не знаю тебя, Дерек, — отвечает Стайлз спустя, казалось бы, вечность. Все с той же мудростью взрослого, пытающегося донести до ребенка простые истины: не разговаривай с незнакомцами, не влюбляйся в незнакомцев и уж тем более не приводи их в свою постель. — Я до последнего думал, что для тебя это интрижка, что все закончится… Сексом. Вместо этого слова Стайлз говорит другое: — … весьма прозаично. Но секса не было. Были поцелуи и объятия, их руки не опускались ниже уровня талии, даже прикосновение к пояснице воспринималось как переход на более интимный уровень, который им пока недоступен. И после этого был совместный сон — ничего больше. И Дерек, обнимая разгоряченное и желанное тело, прижимающееся к нему, ловил себя на мысли, что сексуальное возбуждение уступило место эмоциональному удовлетворению. Молчание, повисшее между ними, напоминало затишье после бури: когда все дома снесены, когда поселение разрушено, когда ты понимаешь, что тебе придется заново отстраивать свою жизнь, но не можешь не насладиться запахом дождя, прохладой утра и оттенками послегрозового неба. Минута тишины, напоминающая о том, что разрушение тоже может быть прекрасным. Стайлз нарушил этот момент первым: потянулся, коснулся губами щеки Дерека, — не столько поцелуй, сколько осознание неизбежности и последующее за этим смирение. Именно это прикосновение позволило Дереку оттаять, позволило вернуть контроль над собственным телом. Он повернул голову в сторону Стайлза, — человека, которого он потерял прежде, чем успел его узнать. — Нужно приготовить завтрак, — произносит Стайлз, — и собираться на работу. Возможно, Стайлз оказался прав, возможно, все закончилось действительно весьма прозаично: карета превратилась в тыкву, прекрасная ночь растаяло с наступлением рассвета и необходимостью готовить завтрак. Стайлз скрылся на кухне, а Дерек, снова упав на простыни, закрыл глаза, пытаясь вернуть контроль над собственными мыслями. Вернее, пытаясь взять контроль лишь над одной: не все ночные интрижки и уж тем более влюбленность на спор заканчиваются штампом в паспорте и двумя зубными щетками в стаканчике. Некоторые интрижки — как сны, рассеиваются с наступлением утра. Дерек очень сильно надеялся, что эта интрижка, — как и большинство снов, — забудется уже к концу дня.

2.

Не забывается. Становится только хуже. Их утро напоминает семейную идиллию: Стайлз готовит ужин, Дерек гладит вещи. Они по очереди принимают душ, а затем пьют кофе на балконе, взирая на сонный город с высоты этажей. Они почти не разговаривают, стоят плечом к плечу, пролистывая социальные сети и стараясь оттянуть тот момент, когда наполненные кофе кружки станут совершенно пустыми, а когда это все-таки происходит, Дерек вспоминает, что ему надо бы покурить. Он раскуривает сигарету не спеша, отчаянно молясь, чтобы и этот момент тоже длился так долго, как это только возможно. В какой-то момент Стайлз протягивает руку, ловко перехватывая сигарету, и делает затяжку. Дерек позволяет себе снова смотреть, на этот раз без страха быть замеченным: он оглядывает профиль лица, изгиб шеи и проступающие сквозь белую рубашку мышцы, цепляется взглядом за шрамы на запястья и снова поднимает взгляд. — Ты когда-нибудь рисовал себя? — спрашивает Дерек быстрее, чем успевает отдать себе в этом отчет. Стайлз улыбается, разворачивается к нему, затягивается, прищуриваясь. Это походило бы на флирт, будь они сейчас в баре и знай, что их ждет насыщенная ночь, а не муторный рабочий день. В ответ на вопрос Стайлз качает головой, в его взгляде Дерек улавливает недоумение и пока что не может разобрать, как его толковать: его вопрос прозвучал слишком глупо или слишком очевидно? — Почему нет? Стайлз снова улыбается, снова затягивается дымом, и шарм этого момента заполняет Дерека до краев. — Если честно, я даже никогда не задумывался об этом. Он больше ничего не добавляет, и Дерек решает, что разговор на этом окончен. На какие-то секунды он абстрагируется от реальности, отчаянно пытаясь вспомнить, рисовала ли его мать автопортрет. Писала ли его мать автопортрет. На память о ней у Дерека остались лишь размытые воспоминания и несколько выцветших снимков, которые он не пересматривал несколько лет. Дерек не помнил, что было на этих снимках, Дерек отчаянно пытался вспомнить цвет ее волос, глаз, звук ее голоса, слова-паразиты в ее речи и что-нибудь еще, но в воспоминаниях мерцали лишь запахи масла и растворителя, изгиб спины, когда она сидела в полоборота за мольбертом, и испачканные в краске пальцы рук. — Моя мать была художницей, — произносит Дерек, нарушая повисшую между ними тишину. — Я о ней не вспоминал, пока не увидел твои рисунки. Дерек перехватывает взгляд Стайлза, он смотрит внимательно и серьезно. Дерек думает, насколько целесообразно уточнять, что о ней он стал вспоминать еще до того, как увидел рисунки Стайлза — о ней он стал вспоминать, когда увидел его шрамы. Тогда воспоминания взбунтовались как море, и всю неделю в голове Дерека бушевала буря, всю неделю он отчаянно пытался выжить в этом водоворот воспоминаний-ассоциаций. И теперь, когда он выжил, когда причалил к пристани, он все еще не чувствовал себя спасенным. — Ее картины я оставил в своем старом доме и… Я даже не помню, что именно она рисовала. Помню только… ее, сидящую вполоборота у мольберта, помню испачканные в краске руки и запах растворителя. Стайлз кивает, делая последнюю затяжку и туша сигарету. Им пора выходить, но Дерек снова тонет, снова его швыряет в океане его воспоминаний. — Ненужные воспоминания? — спрашивает Стайлз. Дерек переводит на него взгляд, Стайлз, наверное, просто от природы не умеет злиться. Догадка, которая после острой реакции Дерека подтвердилась, не оскорбляет его, а будто делает его еще ближе Дереку. Дерек кивает, признавая свой проигрыш, открывая перед Стайлзом еще один секрет. В сознании пульсирует мысль о том, что Стайлз все равно переезжает в другой штат, так что их секреты обесценятся и потеряют свою актуальность уже через две недели. От этого становится спокойно и тревожно одновременно. Спокойно потому, что тайны останутся танйами, расстояние сотрет их значимость. Тревожно оттого, что даеж с Эрикой Дерек не мог позволить себе такой откровенности. Он позволил ее себе с человеком, которого знает всего неделю. — Было легче забыть ее, чем каждый день жить с воспоминанием, что я не смог увидеть ее боль, — наконец произнес Дерек. Дерек очень хочет, чтобы Стайлз спросил: когда она это сделала, как она это сделала, почему, Дерек очень хочет, чтобы Стайлз сорвал чертов пластырь, и пусть кровь хлещет, и пусть инфекция снова попадет в рану, и пусть боль наполнит его. Но Стайлз молчал, молчал долгие несколько секунд, пока наконец не сказал совсем тихо: — Иногда это не выразить словами, иногда оно словно… пережимает тебе горло, понимаешь? Дерек не понимал, Дерек пытался понять это всю свою жизнь с того момента, когда узнал о смерти своей матери. — Она могла сказать мне об этом. — Не могла, — перебил Стайлз: спокойно, но предельно жестко. — Именно потому, что горло пережато — не могла. Все силы уходят на то, чтобы сделать хотя бы один вдох, на слова просто не остается сил. Он знал, о чем говорил. Возможно, подумал Дерек, ему тоже хотелось сорвать пластыри: рассказать, когда, почему и как он это сделал. Его история была бы длиннее, потому что Стайлз остался жив, потому что вот он, перед ним: живой, горячий, красивый, из плоти и крови. Потому что в конечном счете кто-то заставил дышать его насильно, потому что после темноты в его жизни были часы реабилитации и поиска новых смыслов. Но Дерек тоже не стал задавать вопросов. Воспоминания — они как буря, которая сносит все на своем пути, как смерч, который нарушает привычный уклад жизни. — Но поверь, потом, когда ты вспоминаешь, каково это — дышать, а не задыхаться, ты тратишь все силы на то, чтобы не видеть в глазах собственного отца вины, потому что в том, что ты сделал, он винит себя. Нас что-то сближает, думает Дерек в этот момент, пока Стайлз внимательно смотрит на него, ожидая ответа, и дело не только в странном трагическом прошлом, не во взбушевавшихся воспоминаниях, — они смотрят на многие вещи под разным углом, знания и опыт одного дополняется знаниями и опытом другого. Картина мира становится цельной, точной, полной. Мы могли бы круто изменить друг друга, думает Дерек, мы могли бы найти друг в друге то, что до сих пор не находили в других людях. — Мой отец чуть ли не расплакался, когда я сказал ему про работу. Он считает целеустремленность хорошим знаком. И это еще одна причина, по которой Стайлз согласился на предложение. Возможно, это было основном мотивацией двигаться дальше. Двигаться дальше. Всю свою жизнь Дерек потратил на то, чтобы «забыть прошлое», убежать от него, стать непрошибаемым и нерушимым как скала. Сейчас, в это самое утро, он вдруг осознал, что в какой-то момент необходимо остановиться: пусть события прошлого нарушат твой сон и займут твои мысли, пусть они пронзят тебя, пропусти их через свое тело, через свои чувства как через сито. Прими его. Смирись с ним. И двигайся дальше. — Нам стоит поторопиться, — произносит Стайлз. — Мне-то все равно, а вот тебе еще работать там. Он шутит, улыбается, и Дерек упускает контроль: подается вперед, касается ладонями чужого лица, притягивает к себе и целует. Не так как целовал накануне — со страстью, пылом и жаждой добравшегося до оазиса путешественника. Этот поцелуй холодный и сдержанный, от таких поцелуев начинают тупо ныть ребра, от таких поцелуев хочется заскулить избитым псом. Дерек отстраняется, пока чувства снова не взбунтовались и, не глядя на Стайлза произносит: — В этом ты прав. Мысленно снова молится: этот поцелуй забудется, как и сотни других поцелуев до, как и сотни поцелуев после. Поцелуи тоже как сны — теряют свою магию с наступлением утра.

3.

На работу они приезжают вместе, в лифте они тоже едут вместе, на обеденный перекур они спускаются вместе, но к вечеру они расходятся незнакомцами, каждый пытается вернуться в свою вселенную. Дерек понимает, что так правильно, Дерек понимает, что последующую рабочую неделю они со Стайлзом будут сводить все контакты на минимум: чтобы потом было проще и понятнее. Оставшуюся неделю, которую Стайлз должен будет отработать в издательстве, Дерек будет уже в отпуске. В его голове снова запущен таймер: еще пять дней, которые ему необходимо будет вытерпеть. Только если раньше он насильно заставлял себя смотреть на этого странного незнакомца со шрамами на руках, то теперь все его силы будут направлены на то, чтобы не смотреть. Ему нужно снова сделать это — вычеркнуть человека из своей памяти, предать его анафеме, кинуть в ментальный черный список. Ему стоит начать прямо сейчас, чтобы потом не было хуже, именно поэтому Дерек с энтузиазмом пишет сообщение Эрике, в котором предлагает встретиться после работы сегодня и отметить ее победу в споре. Эрика, по предписанию врача оставшаяся дома еще на два дня, на встречу все равно соглашается, спрашивая, не боится ли Дерек заразиться. Он не боится. Он уже заражен, инфицирован, болен, и какая-то простуда вряд ли сможет усугубить ситуацию. Дерек заезжает за ней после работы: Эрика выглядит прекрасно, она улыбается так же тепло и приветливо, как всегда это делает, и тут же пускается в долгий разговор о том, что больше никогда не будет целоваться на крышах, это романтично, но чревато последствиями. Дерек становится худо при упоминании поцелуев, но он не подает виду. Чуть позже Эрика светится победной улыбкой, пока Дерек оплачивает ее дорогие покупки в Л’Этуаль: духи, помада, пудра и еще множество флакончиков неизвестного назначения. Дерек скучающе прикладывает карту к терминалу, скучающе улыбается продавщице, которая пытается выдавить из себя попытку на флирт. Эрика прижимает пакеты с покупками к груди, ее глаза сияют, когда она поворачивается к Дереку: — А теперь ресторан! — восклицает она. Дерек находит в себе силы улыбнуться — рефлекторно и неестественно, но Эрика предпочитает этого не замечать. В конце концов, она выиграла этот дурацкий спор, с чего бы ей хандрить? К тому же, она предельно тактична, чтобы лезть в душу. Ее сосредоточенный взгляд говорит: «Я знаю, что у тебя снова что-то случилось, но ты сам скажешь мне об этом, если посчитаешь нужны». — Надо уметь проигрывать, — восклицает она, перебирая пахнущее всеми ароматами мира содержимое пакетов, пока Дерек заводит машину. Да, Дерек, надо уметь проигрывать, шипит внутренний голос. Но дело не в проигрыше. Дереку плевать, сколько денег он сегодня спустит на капризы Эрики: уговор дороже денег, как говорится. Дереку даже плевать на то, что он проиграл. Честно говоря, в спорах его больше всего привлекает азарт, процесс, выработка стратегии, чем конечный результат. Конечно, победа оставляет после себя триумф, но даже горечь поражения может быть приятна и горька. Как абсент, например. Абсент, который Дерек пил в весьма приятной компании еще прошлым вечером. А теперь компанию ему составляет приторно-сладкая Эрика. Горечь алкоголя сменила сладкая вата, от которой сводит зубы и хочется пить, от которой чувствуешь себя полным идиотом, потому что, ну, эй, Дерек, дружище, ты слишком стар для сладкой ваты. И да, возраст не важен, в душе ты всегда молод, не суди стереотипными категориями относительно возраста, но все же ты стар. Или просто вырос из возраста, когда сладости приносят радость. — Я закажу утку по-пекински и бутылку того бакарди, что мы пили на корпоративе… Дерек не то чтобы верующий, но он отчаянно молится богу (или богам), просит, чтобы этот гребанный день закончился быстрее, чтобы подальше от Эрики, сладкой ваты, утки по-пекински, бутылки полусладкого и этой второсортной парфюмерии, которой провонял салон его авто. Дерек молится уже несколько часов подряд, но боги то ли не слышат, то ли явно пренебрегают его просьбами, потому что день тянется как резина, а Эрика продолжает щебетать без умолку. Дерек понимает, почему его мать не верила в богов: те слишком заняты и высокомерны, чтобы снизойти до твоей ничтожной просьбы увеличить ход времени. По правде сказать, вины Эрики в этом нет. Дерек сам повелся на очередной спор как малолетка, сам определил ставки, сам полез на рожон. Если бы он продолжил молиться, если бы боги хоть немного прислушались к его мольбам, Дерек попросил бы их отмотать время назад, чтобы предотвратить тот разговор, состоявшийся неделю назад. Тот дурацкий спор, который пронесся как смерч, разрушив все на своем пути. Когда вечер все-таки заканчивается, когда Дерек наконец-таки возвращается домой, он меняет постельное белье, принимает холодный душ и, закуривая последнюю в пачке сигарету, снова заходит в инстаграм. У Стайлза в профиле новая фотография, на ней — вываленные на пол вещи из шкафа и распахнутый рядом чемодан, под фотографией Дерек читает банальную, но болезненную для себя фразу: «Бостон, жди меня». Дерек смотрит на эту фотографию несколько секунд, точно не зная, что он ненавидит больше: лощеную лживую жизнь Стайлза в инсте или этот чертов Бостон, а затем пишет комментарий: «Надеюсь, Бостон будет негостеприимен, и ты вернешься». Он отписывается от Стайлза и закрывает свой профиль. Он отключает телефон и докуривает сигарету уже в полной тишине, чувствуя себя глупым подростком. Впереди его ждет очередная бессонная, мучительная ночь, мысли-воспоминания вылезут из всех углов как тараканы, и от них Дерек не сможет спрятаться, даже если решит несколько дней пожить с Эрикой. Он снова закрывает глаза и отчаянно молится: куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон, куда ночь, туда и сон…

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Волчонок"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты