Колибри

                  Дождь. Не просто дождь, а сплошная, серая стена воды, обрушившаяся на город, заливая улицы, стуча по крышам и карнизам тяжелым, монотонным барабанным боем. Он выстукивал ритм на огромных окнах спальни Леона, превращая мир за стеклом в размытое акварельное пятно, где тонули очертания небоскребов. Свет, проникавший сквозь щели портьер, был тусклым под стать утру после бури иного рода. Ева проснулась от боли. Не резкой, а глубокой, ноющей, разлитой под кожей. Она открыла глаза медленно, сквозь липкую паутину недосыпа и физического истощения. Потолок, высокий и мрачный, тонущий в полумраке. Поворот головы на подушке — осторожный, чтобы не спровоцировать новый виток боли в затылке, где корни волос все еще горели огнем от вчерашней хватки. И напротив картина. Колибри в золоченой клетке. Яркое пятно изумрудного оперения, застывшее в немом крике, черные бусинки глаз, полные ужаса и тоски по небу. Знакомая паника, холодная змея, скользнула под ребра, но на этот раз ее приглушала другая, странная тяжесть — удовлетворение? Она чуть поморщилась, пытаясь разогнуться. Все тело отзывалось эхом вчерашней схватки: щека, распухшая и горячая под пунцово-фиолетовым синяком — печать его гнева; шея — ряд темных, зловещих отпечатков пальцев там, где он душил ее, и чуть ниже — запекшаяся корочка на месте его клыков, метка собственности, жгучая при прикосновении; лопатка, бедро, локти — все ныло от удара о паркет. Грязная ночь. Грязная, жестокая, унизительная. И… эффективная. Ее «стратегия», если этот отчаянный бросок на лезвие можно было так назвать, сработала. Она нашла рычаги. Запретные кнопки в его бронированной психике. Нащупала трещины в его ледяном контроле. Осознание этого, горькое и опасное, как яд, придавало хрупкому телу толику сил, странной, извращенной уверенности. Она еще могла бороться. Еще могла играть. Прислушавшись сквозь шум ливня, она уловила другой звук — ровный, гипнотизирующий гул воды. Не из крана. Из душа. Леон был в ванной. Дверь туда приоткрыта, выпуская облако пара, теплого и влажного, в прохладный мрак спальни. Кое-как, опираясь на локоть, игнорируя протест мышц, Ева поднялась с огромного ложа. Простыни, холодные и мятые, пахли ими — потом, сексом, дымом, кровью. Она ступила на паркет, ощущая его ледяную твердость под босыми ступнями. Она двинулась к щели света и пара. Ванная комната Леона была огромной, облицованной темным мрамором, похожей на грот. Воздух был насыщен влагой и ароматом его дорогого, терпкого геля для душа. Пар клубился густыми облаками, оседая на холодных поверхностях зеркал и стеклянных перегородок душевой кабины. Сквозь матовое стекло кабины угадывалась мощная фигура под напором воды. Он стоял спиной, вода каскадами стекала по широким плечам, по рельефу мышц спины. Он услышал ее. Не обернулся сразу. Но через мгновение его профиль повернулся в сторону двери. Сквозь пелену пара она увидела, как угол его рта тронула тень улыбки. Не теплой. Не нежной. Признающей. Знакомой. Игра продолжалась. Затем его рука — сильная, с четко очерченными венами — протянулась сквозь завесу воды и пара, ладонью вверх. Приглашение. Молчаливое. Властное. Ева почувствовала, как в груди что-то екает. Не страх. Не желание. Адреналин новой партии. Она — загнанная птица, только что нашедшая слабину в прутьях клетки. Победительница, пусть и избитая. Она сделала шаг вперед, потом еще. Чуть покачиваясь от слабости, но с подчеркнутой, почти кошачьей грацией вошла во влажное, душное пространство душевой. Пар обжег лицо, вода брызнула на кожу. Он помог ей, его рука обхватила ее локоть, сильная и уверенная, подтянув под струи теплой, почти обжигающе приятной воды. Она вскрикнула от неожиданности и контраста температур, прижимаясь к нему спиной. Он обнял ее. Не для нежности. Для фиксации. Для обладания. Его рука скользнула по ее мокрому плечу, по шее, миновав следы удушения, и остановилась на ее щеке. Пальцы, грубоватые, провели по горячей, воспаленной коже синяка. По тому месту, куда он вчера вложил всю свою ненависть. Его вчерашняя агрессия. Его новая, кровавая метка на ее теле. Молчаливый осмотр трофея. Он чуть отстранился, разомкнув объятия, но не отпуская окончательно. Его движения были практичны, лишены вчерашней ярости, но и не нежны. Он взял с полочки губку, налил на нее гель с резким, мужским ароматом, и начал мыть ее. Спину, плечи, руки. Тщательно, методично, как отмывают дорогую, но испачканную вещь. Вода смывала грязь, пот, остатки крови с ее шеи, но не могла смыть синяк, не могла стереть память тела. Ева стояла, податливая, позволяя ему это. Она не начинала говорить первой. Зачем? Она знала сценарий. После бури — штиль. После палача — рыцарь. Нет, не рыцарь. Коллекционер. Он будет теперь внимателен, почти заботлив. Будет относиться к ней, как к редкому, капризному экспонату, который чуть не разбился в его руках и теперь требует особого обращения. И пока длится этот момент его странной, посттравматической «нежности», пока он в этом состоянии… у нее был шанс. Шанс выпросить что-то. Зацепиться за эту иллюзию заботы и вытянуть из нее реальную уступку. Насладиться крохами власти над тем, кто держал ее на цепи. Пока можно. Когда он закончил, он выключил воду. Резкая тишина после шума ливня и душа показалась оглушительной. Он вышел первым, легко, как будто не нес на себе груза вчерашнего безумия. Протянул ей большое, пушистое полотенце. Помог выйти на скользкий кафель. Сам быстро вытерся, натянул черные домашние штаны из мягкой ткани и просторную темную футболку, скрывающую рельеф мышц и старые шрамы. Потом взял полотенце из ее рук и начал вытирать ее. Движения были уверенными, быстрыми, без лишнего трения по больным местам, но и без ласки. Он обтер каждую каплю, как обтирают статую после реставрации. Потом легким, но недвусмысленным подталкиванием в спину направил ее к выходу из ванной. Голос его был тихим, ровным, лишенным интонаций: — Сейчас приду. Ева замерла на мгновение на пороге. Пар вырывался из-за ее спины, смешиваясь с прохладой спальни. Она развернулась. Встала на цыпочки, ее мокрые волосы касались его плеча. Подняла лицо — синяк, следы пальцев на шее, все еще влажная кожа. И легко, почти воздушно, поцеловала его в угол рта. Он ответил. Не сразу. Его губы коснулись ее лба. Лениво. Мимоходом. Как бы отмахиваясь. Потом его руки легли ей на плечи, развернули обратно к спальне, к кровати, к картине с колибри. Нежный толчок был яснее любых слов. Иди. Ева послушалась. Шагнула в полумрак. Полотенце упало с ее плеч, оставшись белым пятном на темном паркете у двери ванной. Она дошла до кровати и упала на нее лицом вниз, в прохладные простыни, втягивая знакомый, теперь уже приглушенный запах их общей ночи. Боль снова напомнила о себе — тупая в виске, острая в затылке, жгучая на шее. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Ее взгляд скользнул по комнате — тяжелая мебель, портьеры, картина… и остановился. На огромном зеркале, встроенном в стену. На нем, сквозь запотевшую поверхность, проступали смутные, влажные отпечатки. Ладоней, растопыренных в отчаянии или экстазе. Дуги спины. Очертания груди, прижатой к холодному стеклу. Размытые следы, оставленные их телами в пылу вчерашней схватки-слияния. Карта их безумия. Она провела пальцами по шее, по темным пятнам, почувствовала спазм в горле и чуть покашляла. Сухо, болезненно. Память о его руке, сжимавшей дыхание. Шаги. Твердые, тяжелые по паркету. Леон вышел. Он подошел к кровати, его фигура в простой одежде казалась менее угрожающей, но не менее монументальной. Он сел на край матраса, пружины чуть прогнулись под его весом. Его взгляд скользнул по ее обнаженному телу, по синякам, по следам, задержался на ее лице. Не извиняясь. Констатируя. Его голос, когда он заговорил, был низким, спокойным, как глубина омута: — Чего бы хотела на завтрак? Ева, как кошка, потянулась всем телом, выгибая спину, демонстрируя плавные линии, игру мышц под кожей, синяк на бедре. Игриво. Вызывающе. Несмотря на боль. Она задумалась, прикрыв глаза на секунду, будто перебирая варианты в роскошном меню. Потом открыла их, глядя прямо на него, с тенью каприза в глазах, который она тщательно выверяла: — Что-то… сладкое. — голос ее был слегка хрипловатым от вчерашнего. — Может… клубнику? Со взбитыми сливками, холодными… Или оладьи. Тоненькие. С густым медом… и маслом, тающим… Леон улыбнулся. Почти тепло. Уголки глаз чуть смягчились. Но Ева, пристально вглядываясь, уловила за этой улыбкой привычную сталь. Власть. Контроль. Удовольствие от того, что он может дать или не дать. Что ее каприз — лишь еще одна веревочка в его руках. Он не раздумывал. Достал из кармана штанов телефон — плоский, черный, безликий кусок технологий. Быстро набрал сообщение, не глядя на клавиатуру. Щелчок блокировки. Телефон исчез обратно в карман. Он наклонился чуть ближе, его рука легла на ее голую, чуть влажную от остатков душа ногу. Ладонь была теплой, шершавой. Он провел ею по всей длине бедра — от колена до таза, медленно, ощупывающе. Не как любовник. Как владелец, проверяющий состояние собственности. Его взгляд стал отсутствующим, ушел куда-то внутрь, в лабиринты своих мыслей, расчетов, может быть, воспоминаний о вчерашнем или о Фреде, о наказании, которое еще предстоит придумать. Ева заметила это отрешение. Опасная зона. Его мысли могли увести его далеко, в те регионы, откуда возвращалась только ярость или ледяное безразличие. Нужно было вернуть его. Сюда. В эту игру нежности после бури. Она привстала на локтях, с особой, почти театральной грацией переместилась на коленях по простыне, пока не оказалась у него за спиной. Ее руки — легкие, намного слабее его могучих ладоней — поднялись и легли на его плечи. Напряженные, как канаты, даже в состоянии покоя. Она начала массировать. Сначала осторожно, потом сильнее, вкладывая в пальцы всю силу, на какую была способна. Разминая затвердевшие мышцы трапеций, пытаясь продавить скалу напряжения у основания шеи. Ее ногти, короткие, оставляли легкие белые полоски на его загорелой коже. Леон не шелохнулся сначала. Потом глухой, довольный стон вырвался у него из груди. Он откинул голову чуть назад, навстречу ее рукам. Закрыл глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее. В комнате не было слов. Только шум ливня за окном, превратившийся в постоянный, убаюкивающий гул. Только тихий скрип пружин под ее коленями. Только звук ее дыхания и его — синхронизирующиеся медленно. Они не разговаривали. Не нужно было. Они чувствовали друг друга — ее пальцы на его коже, его тепло у нее за спиной, боль и странное перемирие, висящее в воздухе. Наслаждались тихой, хрупкой, обманчивой тишиной перед следующей бурей. Пока дождь заливал город, смывая следы, но не память. В спальне Леона царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым, рассеянным светом, пробивавшимся сквозь щели портьер и отражавшимся в мокрых бликах на паркете. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным запахом дождя, дорогого мыла из ванной и едва уловимым, горьковатым шлейфом вчерашних страстей, припорошенных теперь иллюзией покоя. Ева не заметила, как время растеклось тягучей лентой под ритм ее движений. Пальцы, уже уставшие, но все еще настойчивые, вдавливались в каменные глыбы мышц на плечах Леона. Она чувствовала под кожей медленное, почти незаметное смягчение напряженных волокон, слышала, как его дыхание стало глубже, ровнее, потеряло ту звериную настороженность, что была его постоянной тенью. Его голова откинулась чуть сильнее навстречу ее рукам, веки были опущены, лицо под маской усталости казалось почти… беззащитным. Хрупкая идиллия, сотканная из шума ливня, тепла их тел и этого немого перемирия после бури. Их нарушил стук. Не громкий, не навязчивый, но отчетливый, как щелчок курка в тишине. Аккуратный. Вежливый. В дверь. Ева инстинктивно напряглась, рука замерла на его трапеции. Порыв — схватить одеяло, прикрыть наготу, спрятать синяки, следы владения и наказания. Но прежде чем она успела двинуться, его рука легла поверх ее руки на своем плече. Голос Леона прозвучал тихо, но с той самой, неоспоримой ноткой приказа, лишь слегка смягченной остатками расслабленности: — Не останавливайся. Ева чуть плотнее прижалась к его широкой спине, ощущая под щекой шершавую ткань футболки, пытаясь хоть как-то укрыться за его монументальной фигурой от предстоящего вторжения. Сердце колотилось где-то в горле. Короткое, отрубленное слово Леона прозвучало как выстрел: — Входи. Дверь отворилась беззвучно, впуская полосу света из коридора и фигуру Эдгара. Старший слуга вошел с присущей ему бесшумной учтивостью, подталкивая перед собой низкую, полированную тележку на колесиках. Его взгляд, быстрый и всевидящий, как у стервятника, скользнул по комнате, отметив Еву за спиной хозяина, картину, следы на зеркале, мятое полотенце у двери ванной, но не задержался ни на чем дольше доли секунды. Он поклонился, неглубоко, но с отточенным почтением. — Доброе утро. Завтрак подан. Голос его был сухим, лишенным интонаций, идеально отлаженным инструментом. Тележка, остановившаяся у кровати, стала источником внезапного, почти болезненного вторжения реальности. Воздух мгновенно наполнился густыми, сладкими ароматами, контрастирующими с дождливым холодом и тяжелой атмосферой комнаты. Пахло свежеиспеченными, еще теплыми оладьями, тонкой золотистой корочкой; густым, темным, цветочным медом, тающим маслом; яркой, спелой клубникой, чей кисло-сладкий дух смешивался с ванильной прохладой взбитых сливок. И поверх всего — терпкий, обжигающе-горький аромат свежесваренного в турке кофе, стоявшего в маленьком медном джезве рядом с изящной фарфоровой чашкой. Но не только едой. Рядом с кофейным прибором лежал предмет, выбивавшийся из этой картины утра и сладости. Небольшой конверт. Матово-черный, плотной, дорогой бумаги. Перевязанный тонкой серебряной нитью, завязанной в тугой, безупречный узел. Он лежал там, как капля чернил на розовом пирожном, как напоминание о другом мире — мире теней, расчетов и неизбежной жестокости. Эдгар, не дожидаясь реакции, еще раз учтиво склонил голову. — Потребуется что-нибудь еще, сэр? Леон, не оборачиваясь, лишь слегка мотнул головой в знак отрицания. Эдгар исчез так же бесшумно, как и появился, притворив за собой дверь. Оставив их снова наедине с тележкой, с ароматами, с черным конвертом и с хрупким перемирием, которое эти ароматы и конверт уже начали разъедать, как кислота. Ева машинально возобновила движения рук, разминая плечо Леона, но сила ушла из пальцев. Она сглатывала, чувствуя, как слюна обильно наполняет рот от навязчивых, манящих запахов. Любопытство — острое, как игла, — кольнуло в сторону конверта. Что там? Тут Леон поднял руку и накрыл ее пальцы на своем плече. Нежно, но недвусмысленно остановив. Он медленно поднялся с кровати, его движение было плавным, но наполненным скрытой силой. Он подошел к тележке, его тень легла на серебряные крышки, на фарфор. Он стал рассматривать подношение не как еду, а как… объект инспекции. Его взгляд, холодный и оценивающий, упал на клубнику. Ягоды лежали в хрустальной пиале, крупные, глянцевые, как капли свежей крови на снегу. Он взял одну. Повертел в пальцах, будто проверяя вес, упругость. Отложил. Взял другую. Сморщился, едва заметно. Отложил. Из всей щедрой горсти он отобрал чуть больше половины, аккуратно сложив отвергнутые ягоды на краю подноса. Нахмурился. Линии вокруг рта и между бровей заострились, вернув лицу привычную жесткость, ледяную маску недовольства. Он цокнул языком. Звук был тихим, но полным презрительного раздражения. Слова, которые он пробормотал, были обращены скорее к самому себе, в пустоту комнаты, чем к ней: — Мусор… Никому ничего нельзя доверить… Никакого контроля… Ева почувствовала, как ледяная волна отстраненности накатывает от него. Он снова уходил. Туда, в свои лабиринты власти, подозрений и гнева, где не было места ни оладьям, ни ей, ни этой хрупкой утренней иллюзии. Тонущий в мыслях о несовершенстве подчиненного, о предательстве, о том черном конверте, что лежал рядом, как приговор их минуте покоя. Не раздумывая, не позволяя ему окончательно погрузиться в эту бездну, Ева соскользнула с кровати. Ее босые ступни бесшумно коснулись паркета. Она подошла к нему сзади, скользнула рукой мимо его локтя и забрала из его пальцев ту самую, отвергнутую им клубнику. Поднесла ко рту. Вкус взорвался на языке — взрыв спелой сладости, кислоты и свежести, настолько яркий, что перебил все остальные ощущения, даже боль от синяков. Она не смогла сдержать низкий стон наслаждения, закрыла глаза на миг, позволив соку заполнить рот, почувствовав, как мурашки побежали по коже. Открыв глаза, она посмотрела прямо на него, ее губы блестели от сока, в глазах горел вызов и подлинное удовольствие. — Невероятно… — прошептала она хрипловато. — Сочно… Сладость… и кислинка… Идеально. Леон лишь усмехнулся в ответ. Коротко, беззвучно. Усмешка была не теплой, а скорее… снисходительной? Насмешливой? Или в ней все же мелькнуло что-то иное, быстро задавленное? Он отвернулся от клубники, взял кувшин с медом. Темный, густой, как жидкий янтарь. Он полил им стопку тонких, румяных оладушек, лежащих на тарелке. Мед стекал медленно, вязко, заливая золотистые круги, собираясь лужицами по краям. Потом он оторвал пальцами кусочек оладья, щедро пропитанный медом и тающим маслом. Пальцы стали липкими, блестящими. Он поднес этот кусочек к ее губам. Ева поняла игру. Она открыла рот, приняла лакомство, но не просто съела. Она обхватила губами его пальцы, медленно, чувственно облизала мед с кожи, следя за его глазами. За тем, как зрачки в серых, холодных глубинах его взгляда внезапно расширились, поглощая радужку. Как в них мелькнул тот самый огонек — хищный, заинтересованный, тот самый, за который она цеплялась, как утопающий за соломинку. Да. Та самая нить. Нужно держаться. Не отпускать. Капля меда, янтарная и тягучая, вырвалась из уголка ее губ, покатилась по подбородку, оставляя липкий блестящий след. Леон не дал ей упасть. Его рука молниеносно сжала ее подбородок — не больно, но властно. Его большой палец стер каплю. Потом он наклонился. Не поцеловал сразу. Сначала его язык — горячий, шершавый — провел по медовой дорожке на ее подбородке. Медленно. Смакуя. Потом скользнул вверх, к ее губам, облизал их, слизывая остатки сладости и клубничного сока. И только потом его губы накрыли ее. Не нежно. Страстно. Глубоко. С требованием и обещанием одновременно. В поцелуе чувствовался вкус меда, клубники, его власть и ее вызов. Ева ответила стоном, глухим и дрожащим, впуская его язык глубже, прижимаясь всем телом. Но поцелуй был недолог. Он оборвал его так же внезапно, как начал. Отстранился. В его глазах еще плясали отблески только что разгоревшегося огня, но что-то уже натянулось внутри, словно тетива. Он повернулся к тележке, взял медный джезве, налил черного, густого кофе в чашку. Потом подошел к огромному окну, за которым лил нескончаемый ливень, превращая город в серо-стальное месиво. Он встал спиной к ней, к комнате, к тележке с недоеденными оладьями и отвергнутой клубникой. Поднес чашку к губам. Сделал медленный глоток. Его плечи под футболкой снова напряглись, стали жесткими, как скала. Он смотрел в дождь, в свои владения, снова уходя в те лабиринты мыслей, откуда ее капризы и ее губы, сладкие от меда, не могли его вытащить. Только черный конверт, лежащий на тележке, казалось, имел над ним власть в этот миг. А Ева осталась стоять посреди комнаты, с липким подбородком, с жаром на щеках от поцелуя, с пустотой внутри, зная, что минутная победа кончилась. Игра продолжалась, но ход снова был за ним. За дождем. За черным конвертом. В спальне пахло остатками меда, клубники, горьким кофе и… чем-то новым. Острым. Металлическим. Страхом, только что распакованным из матово-черного конверта. Любопытство Евы, сладкое и игривое, как пена на сливках, поднималось пузырьками в горле, пока она вытирала салфеткой липкие от меда пальцы и губы. Оно перевешивало осторожность, ту самую, что должна была бы кричать о ловушке. Но нет. Сейчас она чувствовала себя… неуязвимой. Повелительницей. Разве не она только что заставила его усмехнуться? Разве не она дергала за ниточки его ярости и его странной, послетравматической нежности? Она верила в эту иллюзию. Верила, что раскусила код, нашла слабины в его броне, научилась управлять приливами и отливами его темной души. Защита, те самые невидимые зажимы, что всегда сковывали душу в его присутствии, ослабли, растворились в дымке утреннего перемирия и сладкого головокружения от власти. Никаких триггеров она не нажимала. Значит, безопасно. Она аккуратно взяла конверт. Плотная бумага была холодной под пальцами, несмотря на теплоту комнаты. Никаких надписей. Абсолютная анонимность угрозы или обещания. Она унесла его на кровать, устроилась на животе, подложив подбородок на сцепленные руки, и повернулась к его спине у окна. Голос ее прозвучал нарочито легко, с искоркой наигранного веселья, которая должна была скрыть дрожь настоящего ожидания: — Что внутри-то? Секрет? Или мне можно посмотреть? Леон не повернулся. Не шевельнулся. Только его плечи под темной тканью футболки чуть напряглись. Голос его прилетел через плечо, ленивый, обтекаемый, как дождь по стеклу: — Подарок тебе. Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые. Подарок от Леона. У Евы на миг остановилось сердце, защемило под ложечкой знакомым ледяным предчувствием. Подарки от него никогда не сулили добра. Никогда. Но вера в свою власть была сильнее инстинкта. Она подавила тревогу, заставила легкие вдохнуть глубже. Конечно, подарок. Награда за утро? За ее уступчивость? За то, что она так искусно играет его игру? Она удобнее устроилась на роскошном матрасе, даже легонько задрала пятки в воздух, беззаботно покачивая ими, как девочка, ожидающая сюрприза. Пусть видит ее расслабленной, доверчивой. Пусть думает, что она купилась. Она не спешила открывать. Хотела продлить этот сладкий миг неведения, предвкушения. Перебирала варианты, играя с конвертом: билеты на шумный концерт? Слишком банально, не в его стиле. В театр? На что-то изысканное, камерное, где можно блеснуть нарядами и ее присутствием как трофеем? Ближе. Она вертела конверт в руках, ощущая его вес, гладкость бумаги, тугое сопротивление серебряной нити. Шаги по паркету. Тяжелые, но мягкие. Леон оставил окно и дождь. Поставил пустую чашку кофе обратно на тележку, словно ставя точку в своем отрешении. Потом подошел к кровати. Не сел рядом. Навалился. Его мощное тело легло поверх ее спины, как панцирь, придавив к матрасу, но не больно — властно, обладающе. Тепло его груди сквозь футболку обожгло кожу. Его губы коснулись ее лопатки, поцелуй был теплым, влажным. Рука скользнула под нее, обхватила талию, потом ниже. Потом… язык. Горячий, шершавый след от самого копчика вверх, по хребту, позвонок за позвонком, медленно, смакующе, до основания шеи. Мурашки побежали по коже Евы, смесь стыда и неконтролируемого возбуждения. «Ласковый лев,» — пронеслось в голове, «ублажающий свою львицу.» Ей было… приятно. Опасно приятно. Его губы перемещались на шею, плечи, оставляя горячие точки. Его рука, свободная, скользнула между ее ног, нащупала влажную теплоту, пальцы — уверенные, знающие — раздвинули складки, нашли чувствительный узелок, начали массировать с точной, развратной нежностью. Ева замерла, дыхание перехватило. Открывать конверт стало сложнее. Ласки Леона, его вес на ней, его пальцы, выписывающие круги на самом сокровенном, погружали в сладкий, липкий туман. Она приподняла таз навстречу его руке, глубже вдавливаясь в матрас грудью, издавая тихий, прерывистый стон. Любопытство жгло, но тело требовало продолжения этого странного, извращенного ритуала примирения. Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сосредоточиться, ощущая, как волна нарастает где-то глубоко внизу живота. Пальцы дрогнули. Она медленно, будто в трансе, поддела ногтем серебряную нить. Узелок поддался. Конверт раскрылся. Она засунула руку внутрь. Не бумага. Плотные, глянцевые прямоугольники. Фотографии. Она вытащила первую. Шок. Как удар током в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких тихим, свистящим звуком. Глаза, только что мутные от возбуждения, расширились до предела, впитывая ужас. Сьюзи. Но не живая, не смеющаяся, не та, что делилась с ней кусочком шоколада в золотой обертке. Мертвая. Тело, брошенное как тряпка на бетонный пол какого-то подвала. Фотовспышка выхватила неестественную бледность кожи, синеву под глазами, темные синяки от рук на шее. Ева машинально схватила следующую фотографию. Тот же труп, но уже в другом ракурсе. На фоне мусорных баков, в грязном переулке. Розовый кусок платья, рядом валялась розовая туфелька. Взгляд Евы упал на руку Сьюзи с разноцветными браслетиками. Расстерянность сменилась леденящим пониманием. Оно накатило волной, смывая остатки тепла, возбуждения, иллюзий. Боль. Острая, рвущая, как нож под ребра. Сжала грудь стальными тисками. Глаза мгновенно наполнились слезами, горячими и солеными. Горло сжал спазм. Она закрыла рот ладонью, пытаясь загнать обратно рыдающий вопль, который рвался наружу. Вырвался только сдавленный, детский шепот: — Сьюзи… О Боже… Сьюзи… Леон лениво приподнялся на локте, заглядывая через ее плечо на фотографии, разложенные на простыне рядом с ее лицом. Его дыхание по-прежнему было ровным, спокойным. Как будто он смотрел на снимки заката или недвижимости. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, почти ласковым, и от этого — в тысячу раз более чудовищным: — Тебе не понравился подарок, моя Колибри? — он провел пальцем по ее мокрой от слез щеке. — Очень жаль. Ведь Фред… так старался. Выполняя мой приказ, — пауза. Его палец скользнул к ее губам, прижатым ладонью. — Я же тебе говорил. Слушаться. Быть послушной. Знать свое место. — каждое слово падало, как камень, в тишину, нарушаемую только шумом дождя и ее прерывистыми всхлипами. — Думаешь… что можешь мной управлять? После пары удачно сыгранных сценок нежной кошечки? — в его голосе впервые прорвался ледяной яд. — Наивная… глупая… дурочка, — он наклонился к ее уху, его губы коснулись мочки. Шепот был тихим, сметающим все надежды, как ураган солому: — Запомни. Раз и навсегда. Никто. Никогда. Не сможет иметь надо мной власть. — ударение на каждом слове. — Будь ты хоть трижды богиня… или единственная женщина на этой проклятой планете… ты никогда… слышишь? Никогда. не будешь выше меня, — его рука вдруг впилась ей в волосы у виска, не больно, но неумолимо фиксируя голову. — Ты всегда… будешь только… моей птичкой. Которая должна… для меня петь… и танцевать. Когда я прикажу. И молчать. Когда я скажу. Понимаешь? Моей птичкой. В моей клетке. Ева не реагировала на слова. Она смотрела на фотографию Сьюзи у мусорного бака, на этот браслетик из ниток. Боль была всепоглощающей, физической, рвущей душу на клочья. Слезы текли ручьем, смешиваясь со слюной на ладони, прижатой ко рту. Она не рыдала громко. Ее тело содрогалось в беззвучных спазмах горя и ужаса. И вины. Страшной, всепоглощающей вины. «Из-за меня. Из-за моего бунта. Моей глупой, смертельной игры.» Леон отстранился от нее. Резко. Его тепло исчезло. Он приподнял ее таз выше, грубо, без предупреждения. Послышался звук шуршания ткани. Он стащил с себя штаны. Его член, уже твердый, возбужденный не ласками, а ее болью, ее унижением, ее сломом, уперся в ее влажный вход. Никакой подготовки. Никакой нежности. Он вошел. Резко. Грубо. На всю длину. Одним мощным толчком, разрывая нежную ткань, заставляя ее тело выгнуться в немой гримасе боли, заглушающей душевную муку на мгновение. Она вскрикнула — коротко, хрипло, больше от неожиданности и оскорбления, чем от физического ощущения. Он двигался не спеша. Вынимал почти полностью, медленно, мучительно, чувствуя, как ее внутренности сжимаются в пустом спазме, а потом — резко, с силой, с хлюпающим звуком, вгонял обратно. Каждый толчок был ударом. Наказанием. Унижением. Она сжала в руке одну из фотографий, влажную от слез и пота. Хотела отвернуться, спрятать лицо в подушку, убежать от этого кошмара, от его взгляда, от изображения Сьюзи. Но он не дал. Он резко лег на нее всем весом, придавив к матрасу, как тогда, у зеркала, но без страсти — с холодной жестокостью. Его рука, сильная и неумолимая, схватила ее за волосы у виска и пригвоздила лицо к простыне, к фотографиям, к лицу мертвой Сьюзи, к грязи переулка. — Смотри! — его голос гремел над самым ухом, хриплый, полный безумной ярости и торжества. — Смотри внимательно, Колибри! Видишь? Видишь последствия? Последствия твоего… непослушания? Твоей… глупой игры во власть? — каждое слово сопровождалось глубоким, резким толчком внутрь нее. Будто он вколачивал их в ее плоть, в ее сознание. — Это будет… со всеми! Со всеми, кого ты… осмелишься полюбить! Кем… дорожить! Кто… тебе дорог! — он вдавливал ее лицо в фотографию. — Это твое наказание… За то… как ты ласкала себя… перед Фредом! За каждый твой стон… за каждую каплю… которую он у тебя выжал! Смотри! Запоминай! Пусть это въестся… в твою память… как въедаюсь я в тебя сейчас! Ева билась под ним, как рыба на крючке, пытаясь вырваться, отодвинуться от ужаса на бумаге, но его хватка была железной. Вес — неподъемным. Боль физическая сливалась с душевной в один оглушающий, белый шум. И вдруг… силы покинули ее. Тело обмякло. Сопротивление иссякло. Осталась только дрожь — мелкая, беспомощная, как у птенца. И тихие, прерывистые всхлипывания. Смирение. Полное и окончательное. Она перестала бороться. Перестала пытаться отвернуться. Глаза, залитые слезами, смотрели в лицо мертвой подруги. Видела. Запоминала. Леон почувствовал это смирение. Его рука в волосах разжалась. Он приподнялся на руках над ней, отрывая свою грудь от ее спины, но не замедляя движений бедер. Темп участился. Стал жестче, глубже, лишенным теперь даже намека на интимность, на что-то, кроме утверждения власти и наказания. Ему не нужна была ее реакция. Не нужны стоны, ответные движения. Ему было достаточно этого — ее абсолютной покорности, ее раздавленности, ее немых слез и того, как ее взгляд, остекленевший от горя, был прикован к фотографиям. К последствиям. К цене ее иллюзий. Она верила, что поняла его. Поверила, что раскусила. Что откусила кусок его власти. Он дал ей эту сладкую отраву надежды. И теперь, когда она проглотила ее, он показал ей крючок. Острым концом. Глубоко в горле. Каждый день отныне будет напоминанием. Каждый его взгляд. Каждый приказ. Каждая «нежность» после бури. Она будет видеть Сьюзи. Видеть переулок. Видеть Фреда-палача. И знать — это цена. Цена за то, чтобы быть его птичкой. Он трахал ее с методичной, почти механической жестокостью. И тихо смеялся. Низкий, безрадостный, довольный смешок, едва слышный над шумом дождя и хлюпающими звуками их соединения. Он наслаждался. Наслаждался ее болью. Ее сломом. Ее полной, безоговорочной капитуляцией. Наслаждался тем, как иллюзия ее власти рассыпалась в прах, обнажив голую, жуткую правду ее вечного плена. И дождь за окном лил, и лил, смывая город, но не в силах смыть кровь с фотографий и слезы с ее щек.