to the one that you love(d)

Неджи вливается в реальность почти моментально — от этого больно. Глухая отключка, которая возвращает в мир тысячью тонких игл, красочно так, ярко. Едва выносимое давление медленно прокатывается от висков до самых ног, волной накрывая снова, и первая мысль, озвученная в собственной голове словно кем-то другим: «когда этому мучению придёт конец?» Ужас накрывает в тот момент, когда Неджи осознает, собрав всю волю в кулак для разграничения реальности от забытья: не получается открыть глаза. Веки не слушаются, потому как отёкшая слизистая поддаётся только через дерущую боль, а мышцы и нервы накалены тугим и пульсирующим спазмом. — Не пытайся. Голос звучит не рядом, будто бы даже откуда-то издалека, хотя, откуда ему знать о деформации звука, прошедшего через неоклемавшееся сознание — может, рядом с ним и вовсе не один человек. А может, никого нет, и голос он слышит внутри собственной головы. Он все ещё в лесу, его окружает густой туман ядовитого испарения? Он не принёс Хинате и Сакуре инструменты, ведь так?.. А Наруто успел? Вместе с вязкой слюной по горлу перекатывается стягивающий почти до удушья сухой спазм. В этот момент его достаточно вовремя приподнимают за затылок, а к губам приникает что-то, ощутимое холодным стеклом на губах. И это вода. — Если хочешь знать, ты был без сознания меньше десяти часов. Ты дома, все в порядке. — Как?.. На больше его не хватает, и Неджи особо не пытается, он опускает попытки разглядеть сквозь мутную пелену происходящее, когда, наконец, ему поддаются веки собственных глаз. Он видит лишь полумрак чужой комнаты. Может, это и вовсе был сон? Когда он начал ему сниться? Когда он отправился вслед за Хинатой, после чего чередой началась безумная канитель событий? Или он начал сниться ему тогда, когда он отправлялся в миссию, где мельком увидел глаза своей пропавшей сестры? Как давно это было. Как же давно это было… — Неджи, ты был не в себе, отец нанял лучшего лекаря, тебя осмотрели и придут ещё через несколько часов. Цунаде-сама была здесь, она сказала, что не все так плохо, как кажется. Тебя не поместили в госпиталь, потому что отец распорядился о твоём нахождении здесь. Скорее всего, у него есть к тебе разговор, но не думаю, что он озвучит желаемые вопросы в скором времени. Ее голос непозволительно холоден и даже мёртв, тихий, как и прежде, такой же спокойный. Такой же безразличный. Но Неджи и этому рад, черт возьми, и этому рад — она жива, и он, кажется, жив, не все так плохо, но слишком много вопросов, которые наполняют вспыхнувшее яркими воспоминаниями сознание. — Наруто привёл отца и Какаши, — продолжает Хината, — Я успела их опередить, успела тебя вытащить, честно, не знаю, что бы произошло, появись я позже, или если бы отца и Какаши не оказалось. Я бы точно рядом слегла. Я всю чакру отдала во время операции, мы ее провели без вас. Получается, что зря отправили вас в эту проклятую деревню. Я думаю об этом; если бы мы подсуетились, и за такой глупостью не распорядились, чтобы вы отыскали инструменты, с тобой бы не случилось ничего. Я думаю об этом, думаю о том, что ты пострадал напрасно, Неджи. Думаю о том, что вообще все это было напрасно, потому что Итачи-сан мёртв, и даже то, что я отдала практически все свои силы никак не исправило ситуацию. Разве что я получила истощение, ты получил увечья и ожоги, Сакура без сознания в госпитале, и это все, что я знаю. Где Саске я не в курсе. Тело Итачи… может, все ещё там, я не имею понятия о том, что произошло, Наруто сказал, что они нашли Сакуру под завалами бывшего убежища и она тут же упала без сил. Мы с отцом в это время были с тобой. — Бьякуган… — Неджи инстинктивно уронил голову в сторону, откуда доносился тихий звук голоса сестры, не силясь говорить громче едва слышного сиплого шепота, — почему ты не пошла с Наруто, ты бы смогла увидеть… вдруг Саске под завалами, и его можно было бы спасти? — Мы с отцом в это время были с тобой, — почти механически повторила Хината, словно абсолютно пропустив сказанное Неджи, — отправились сюда. Меня отправили домой, отец с тобой — к Цунаде, а потом тебя перенесли сюда. Я была с матерью и Ханаби, а потом на допросе, где сказала, что отправилась на помощь Наруто и Сакуре в поисках Саске, а тебя по глупости уговорила отправиться вместе. Сказала, что была не осведомлена о законах о том, что нужно отчитываться. Возможно, меня сочли глупой и чересчур доверчивой и наивной, но мне плевать. Шиноби, с которыми мы дрались, когда убегали, — никто из них ничего не сказал, хотя все присутствовали на допросе. Тебя допрос тоже ждёт, кстати, поэтому я и готовлю тебя к этой канители вопросов. Вообще-то, я не только поэтому здесь. У меня не много осталось чакры, и я медик чертовски плохой, но у меня что-то выходит, вроде, тебе даже становится легче. И я всей душой ненавижу Коноху, кстати. — Как тебя… оставили здесь? Хината сквозь тусклую пелену перед глазами, словно засыпанными песком, нечеткая и неясная, но она пусто улыбается, или, может, так кажется в темноте. — Кое-что произошло. В этом только моя вина, Неджи. Вернее, решение. Вернее будет назвать это решением. — Что произошло? — Сегодня на меня наложат печать повиновения. Но это… не важно. Неджи, ты сможешь стать главой клана. Внутри что-то оборвалось с глухим стуком, а потом сжалось неимоверно и остро, раздавшись омерзительным холодом во всем теле. — Ценой того, что ты станешь рабой? — Для меня это ерунда. Это просто печать на лбу. Просто печать на лбу. Печать на лбу. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха… Это был почти надсадный смех. Почти истерический, если бы на истерику и эмоции хватило бы сил, почти отчаянный, если бы из чувств было что-то кроме гулкой и кричащей пустоты и безысходности, этот приговор на ее губах так просто обратился в дурацкую печать на лбу, просто печать на лбу, которую будет нести Хината Хьюга, потому что он мечтал стать главой клана. Его сестра, которую он защищал ценой жизни и за которую он отдать ее готов, которую он, буквально, до жадности и безумия любит, всеми силами удерживаясь от того, чтобы в этом болезненном чувстве напросто не сгореть, — она понесёт клеймо рабыни клана, будет выгнана из отцовского поместья и будет стирать тряпки за его будущей семьей, которую он вряд ли, конечно, создаст. Потому что приговор, озвученный его сестрой, ее просто печать на лбу, — это приговор его личному счастью. — Неджи, — спокойно и твёрдо произнесла она, когда его глухой и беззвучный смех перетек в болезненный кашель и бессильную дрожь в беззвучной истерике, — это мой выбор. Разве есть у меня теперь смысл держаться за свою свободу? Ее слова звучат так пусто, но в них слышится улыбка на тонкой линии губ, и Неджи, были бы у него силы, он бы ударил ее, не жалея сил и не жалея Хинаты, но он чувствует, как ее руки без устали разгоняют в ладонях тёплую чакру в сантиметре от его обожженных кистей. — Смысл, — глухо повторяет он, — я себе не прощу, если- — Я устала слышать это. Устала от того, что ты вечно хватаешься за позицию жертвы, Неджи, ты достоин этого и заслужил быть главой этого проклятого клана, и я ненавижу всей душой этот клан и деревню я ненавижу, но у меня нет ни выбора, ни смысла держаться за то, кем я родилась. У меня даже нет причины. Это твоё по праву место. Твоё, и ты- — То, что я люблю тебя. — Что? — То, что я люблю тебя — тебе это не причина, Хината? Всю жизнь готов был тебя защищать, я и сейчас готов и буду готов и дальше защищать тебя, что- — Нет. Ты сказал другое, — тихо осекла его Хината, — ты сказал о любви, а это чувство неблагодарное и абсолютно лишнее. Готовность защитить, готовность простить, готовность помочь, готовность принести себя в жертву, — все это благородно, все это… полезно. А любовь — бесполезное чувство. Бесполезное чувство. Действительно. Бесполезное чувство. И если бы не оно, Неджи бы здесь не было. Он бы не погибал в многочисленных ожогах на выпачканной в собственной крови земле, если бы не это бесполезное чувство. Как же у вас все просто, Хината-сама, чертовски просто, просто печать, просто любовь, просто… просто… все слишком просто, почему тогда так тяжело от того, что ты творишь, Хината?! — Тогда убирайся, не нужно мне помогать, не нужно тратить на меня силы, побереги их для того момента, как ты будешь стирать грязные тряпки и шить костюмы в доме для прислуги! Ты ведь этого хочешь, тебе наплевать на то, что мне вовсе не все равно, что будет с тобой, ты эгоистка, будь ты проклята, Хината, убирайся отсюда! Лучше я сдохну здесь, без твоей помощи, чем я буду молча смотреть на то, как ты свою жизнь обесцениваешь, обесцениваешь то, что я делаю для тебя и на что готов, ведь ты согласна носить уродливый джуин на лбу всю жизнь?! Первое, что я сделаю, если ты пойдёшь на это — я убью тебя, потому что ты сама избавила меня от печати подчинения. И сама пойдёшь на это. Я убью тебя одной печатью. Ты умрешь, потому что… потому что если ты будешь жить так, как- — Успокойся, — холодно прерывает его Хината, — смотри, что ты наделал, ты видишь? Она хмурит лоб, приникает пальцами к его дрогнувшим в порывистом выдохе губам, отводя их и размазывая подушечками пальцев алую кровь. — У тебя все слизистые обожжены, а ты кричишь, чего хочешь добиться? — она качает головой, тихо усмехаясь, — лучше помолчи и послушай, Неджи. Пожалуйста… послушай. Я приму печать от рук собственного отца. Он не хотел и сомневался, но я настояла, иначе быть не может. Я не хочу, чтобы ты становится главой клана, взяв в жены мою сестру Ханаби, я не хочу этих нечестных игр в чужие чувства. Я не хочу, чтобы ты до конца жизни жил рабом. Я не хочу до конца жизни управлять кланом, который ненавижу всей душой за то, что существует эта несправедливость, из-за которой всю жизнь тебе приходится испытывать эти мучения. Я не часть этого клана. Итачи-сан умер, мой смысл тоже умер. Все внутри меня… оно больше не имеет никакой надобности существовать в то русло, чтобы я была счастливой, понимаешь? Мне не нужно делать что-то для себя. Я хочу, чтобы моя семья была счастлива. Мой клан заслуживает справедливости. Я считаю, что ты заслуживаешь того, чтобы управлять им. Хочу, чтобы все было спокойно отныне, чтобы ты жил в уюте и тепле, чтобы рядом с тобой была красивая и сильная женщина, чтобы в твоих руках была власть, потому что ты… заслуживаешь этого, Неджи. — Нельзя так, — превозмогая тяжёлую стягивающую боль, выдавил из себя Неджи, обращая измученный взгляд к сестре в какой-то мнимой надежде, — ты не понимаешь, на что идёшь. — Понимаю, — Хината ставит на этом точку. Она глядит прямо и даже жестко, но без капли в глазах вызова или злобы, просто она так привыкла и глядит, как умеет, Неджи успел выучить, он сквозь этот взгляд старается углядеть хотя бы каплю тепла. Но его там нет, у неё в принципе его, кажется, нет. Для него. И не было, кажется, никогда. — Не хочу, — сокрушенно отзывается Неджи, стискивая челюсти от стягивающей и свербящей боли по поверхности ладоней, когда он едва не сжал непроизвольно пальцы в кулак. — Почему это происходит, Хината? — Потому что так правильно, — недолго думая, произносит она. Хината отнимает руки от ладоней Неджи, оперевшись на локти ложится рядом на нагретый его телом футон, но поверх льняного покрывала. Ее руки аккуратно тянутся к полоске влажной ткани, пропахшей травами и отдающей прохладой по лицу. Бережно разложив квадрат, Хината аккуратно опускает полоску на глаза брата, невесомо и бесшумно роняя голову в миллиметре от его головы. Неджи вряд ли спит, но размеренно и глубоко дышит, шумно выдыхая в потолок, а Хината продолжает пусто глядеть в низкий настил второго этажа в приоткрытое сёдзи, за которым на улице собирается рассвет. — Она меня напоила, прикинувшись официанткой, а потом она натравила на нас призывных псов, которые растут на чужой чакре. Она хотела узнать, где ты, чтобы забрать твои глаза. Потому что вы с Итачи сбежали из подчинения Пейна. Это она сказала. Понятия не имею, что в твоей жизни происходило, но звучит нескучно. Хината молчит. Неджи инстинктивно обращает лицо в сторону, откуда доносится едва слышный шум ее дыхания, а потом оно рвётся смешком: — Напоила? — Это все, что тебя волнует? — вяло возмутился Неджи, хмуря под прохладной тканью лоб, на что Хината беззвучно смеётся. — Не могу представить тебя пьяным, — слабо улыбается она, — Я часто видела шиноби в придорожных забегаловках, от них так пахло алкоголем. А отец в детстве говорил, что от него глупеют. — Почему мы… — «говорим об этом, говорим об этой глупости, беспечно разговариваем и валяемся на футоне» почти вырывается, когда словно рукой снимает всю беззаботность, стягивает в грудной клетке, а потом… а потом отпускает. Потому что с глаз сползает ткань, Неджи с секунду щурит туманный взгляд в лицо Хинаты, покоящееся в сантиметрах от его, в ее расслабленную улыбку, — во всем ее виде почти читается: пожалуйста, Неджи, давай обо всем, о чем угодно, и Неджи действительно отпускает. — Почему что? — выдёргивает брови Хината, и Неджи запинается. Молчит недолго, и вздыхает негромко. — Ты умеешь готовить? — А? — растерянно переспрашивает Хината, на что Неджи терпеливо повторяет вопрос. — Ты сказала про забегаловки. Я думал, ты сама себе готовила. Ты что, в шестнадцать лет не можешь готовить себе еду? — Конечно нет, думаешь, я этому училась? — почти не выдерживает Хьюга, привставая на локтях и глядя сверху вниз на Неджи, — я — ниндзя, это мало похоже на повара! — Значит, мне придётся научить тебя собирать бенто, — подмечает Неджи в напускном тоне тяжкой обременительности, Хината сначала хмыкает, потом смеётся, потом устраивается макушкой у его груди и вздыхает почти расслабленно. — Научишь, — едва слышно отвечает она. Неджи не дышит, потому что Хината засыпает, злится, потому что руки непосильно болят, и он не может даже дотронуться. Но успокаивается. Кажется, и в правду немного успокаивается.

***

Утро подбирается незаметно. Настолько незаметно, что это до ужаса кажется несправедливым, но только после недолгого плавания в прострации измотанного разума — сразу же, когда накатывает осознание того, что этим утром ожидает обоих. Но проснуться приходится от невыносимой боли, саднящей и стягивающей все текло, каждый его сантиметр. В мгновение зарождается постыдное желание позвать Хинату, «ведь она не могла уйти?» — подбрасывает успокоенный заботой вспыхнувший эгоизм. Неджи эти мысли достаточно быстро отгоняет, все силы нацеливая на попытку подняться самостоятельно. На глазах влажная ткань, прохлада успокаивает тяжёлые воспалённые веки, но от этого не особо легче. Теперь, когда отошло действие обездоливающего, по всей видимости любезно введённого Хинатой, слабость не позволяла и мысли о том, чтобы подняться с нагретого футона. Подавшись вперёд, Неджи осторожно приник щекой к месту, доселе занятому Хинатой. Плотный и податливо-мягкий шёлк хранил тепло, нагретый разгоряченным во сне телом сестры. Значит, она спала рядом. Значит, она ушла не так давно. «Вдруг она уже отправилась на церемонию принятия джуина?» — обрушилось в сознании. Эта мысль в мгновение стянулась тугим узлом внизу живота, подступая к горлу тошнотворным комом. Нет, только не это. Хотя, а что он смог бы сделать, если бы и имел физическую возможность помешать? Обрёк бы себя и сестру на ещё большие проблемы? Отличный план! Только вот совершенно не в его духе. Он непременно должен отговорить ее, вдруг это ещё возможно? Хината ещё должна появиться здесь, нет, не мог же он бесстыдно проспать ее уход, он… От мыслей отвлёк мягкий скрип сёдзи. Сквозь открытую створку в помещение ворвался по-настоящему холодный воздух. Он обжигающе-свежий, вместе с тем густо наполненный запахом сочной стриженной травы — запах ухоженного и цветущего вопреки холодам сада, такого не задерживается в улицах селения побочной ветви. Такой воздух только здесь, будто бы искусственно-яркий и сочный, только на дворе поместья семьи главной ветви. Сразу ощущаешь себя грязным, растрёпанным и чересчур неподходящим под эту атмосферу ненавязчивой и роскошной чистоты. Омерзительное чувство. — Неджи, — с порога коротко окликнул голос, и Неджи без труда узнал голос Наруто, голос друга, с которым он прощался, допуская, что в последний раз, Боже, как же счастлив он был слышать Наруто. Как же счастлив он был слышать его! — Я не надолго, — сёдзи за спиной Узумаки мягко задвинулись обратно, но в комнате продолжал стоять непривычный согревшемуся телу холод. Неджи сделал попытку привстать на локтях и раздраженно сдёрнул с глаз мокрую ткань. Попытки разглядеть друга сквозь туманную пелену дались болезненно, но взгляд сфокусировался почти четко на его обеспокоенном лице. — Как тебя впустили? — хмуро поинтересовался Неджи, ощущая зарождение шаткого беспокойства под стать эмоции Наруто. — Хиаши-сама, когда я сказал, что я к тебе. Стражи отвели меня сюда. Я и не знал, что ты живешь в такой роскоши! — Это дом семьи главы клана, идиот, — вяло отозвался Неджи, морщась от боли в воспалённых глазах. — Я с новостями. Во-первых, Сакура очнулась. Сегодня она будет на допросе… в ее голове не будут копаться, в этом необходимости нет, но по-секрету она сказала мне, что Итачи и Саске живы. Оба. — Итачи… жив? — не веря в сказанное Наруто, не веря в сказанные слова самим собой неосознанно изумился Неджи, с мрачным неверием мотнув головой и отгоняя сонливость. Итачи Учиха, получается, жив. А Хината, получается, об этом не знает. Хината, получается, сбежала бы с Итачи, зная, что он жив. Но она не знает. А Итачи жив. Вот как. Жив… Наруто бегло кивает, напряжённо разглядывая лицо Неджи на расстоянии едва в несколько сантиметров, опустившись на колени напротив члена клана Хьюга. — Хината не знает, никто не знает, — подтверждает свои слова Наруто, — но и ты не говори ей. Не нужно. Она сама об этом узнает. — Узнает? — хмурится Неджи, — то есть, он ещё и явится сюда? Вот так вот, убийца и преступник, и явится сюда? Может, он ещё и Хинату не прочь забрать с собой, а то действительно, мало же того, что мы носились с ним, верно?! — Неджи? — в заторможенном непонимании мягко переспросит Наруто, когда Хьюга уже не контролировал собственный пыл разгорающейся и неконтролируемой злобы. — То есть, ты хочешь сказать, что Итачи явится сюда?! — Я… не знаю, знаю, что он жив, и все, — почти виновато качнул головой Узумаки, — но ведь… это не плохо, верно? — Не плохо, конечно, не плохо, это чудесно, Наруто! — с надломленным отчаянием воскликнул Неджи, ломая сорванный голос надсадным хрипом, — это просто… чудесно. Это чудесно, и в правду. Только вот Хината исчезнет, как только узнает. Исчезнет вместе с Итачи. Если узнает. «А что, если не узнает?» — мелькнула корыстная мысль. А что, если никто не скажет ей? Тогда ведь она останется, верно? Только толк в этом, если она не будет счастлива?.. — Ты устал, — с неожиданным сочувствием протянул Наруто. Тогда последние остатки злости выветрились так же быстро, как и зародились внутри. Пыл ярости и ревности схлопнулся в один миг, и Неджи обратил к Наруто переклеенное примочками и расписанное неглубокими ожогами бледное худое лицо. — Устал чертовски, датте байо, и выглядишь не очень, — хмыкает Наруто. Его кулак, перемотанный уже запылившимся и слегка потрёпанным бинтом мягко толкает Неджи в плечо, и Хьюга выдавливает дежурную и бессильную полуулыбку. — Спасибо, что пришёл, — и это звучит искренне, потому что Неджи и вправду благодарен. Только лучше бы Наруто и вовсе не приносил эту весть. — Это… насчёт, ну, Хинаты, — заминается Узумаки, — а ей как сказать? Или лучше пусть Сакура сама скажет, да? А то она мне по-секрету… Может, и вовсе Итачи сам что-то, ну, проявит, придёт может, датте байо, да и Саске вместе с этим… жду его, идиота, — Наруто неожиданно улыбается во все тридцать два, а Неджи сохраняет под замком самообладания все болезненное раздражение, рвущееся изнутри страшной и едва выносимой болью. — Хината собирается принять печать подчинения, — внезапно для себя бесцветно констатирует Неджи, не глядя в лицо друга, которое стремительно сменяется эмоцией неподдельного изумления. — Как наказание за то, что за переполох она устроила. И чтобы уступить мне место главы клана. — Серьезно, те байо, и ты позволишь?! — Нет, черт возьми, а что я могу сделать?! — в тон Наруто повысил голос Неджи, чувствуя, как горло тут же окольцовывает сухой спазм. — Ничего не смогу сделать, — едва тише произносит он, потирая перебинтованными пальцами шею, — отчасти я в этом виноват. — Неджи, — Наруто хмурит лоб и глядит прямо и твёрдо, — мы что-то придумаем. Обязательно, мы- — Не надо, Наруто. Неджи отворачивает лицо, разглядывая незамысловатые пустые бамбуковые рамки, развешанные аккурат по размеру вдоль белоснежной стены. — Я разберусь с этим. Без особого доверия Наруто коротко кивает. И Неджи отчего-то кажется, что тот так просто от собственных слов не отступится, но в момент становится особо плевать. Плевать на все. Наруто исчезает, также впуская в комнату через сёдзи ледяное дуновение осеннего ветра, крепчавшего со вчерашних дней. Надо же, совсем недавно он не ощущал перемен в погоде так остро, как сейчас. А сейчас вокруг только пустой холод с горьким привкусом одиночества — такой всегда привносит сентябрь. Чужие стены, чужой дом и чужая постель. Холодный и серый день с мрачным жидким небом серого цвета, сквозь которое солнечные лучи почти не рассеивают свет. Неджи вздрагивает скорее от неожиданности, когда на его плечи ложится что-то тяжёлое. Надо же, он даже не заметил чужих шагов? Рассеяно оборачиваясь и смаргивая в увесистую неплотную вязку шерстяной накидки, упавшую на спину, он поднимает взгляд, провожая глазами прошедшую мимо Хинату. Она неслышной поступью босых ног ступает к сёдзи, щёлкая затвором и бросая взгляд на сад сквозь бамбуковую вязь створок. — Там совсем похолодало, — почти буднично произносит она, разворачиваясь к Неджи и бегло оценивая состояние брата. — Сегодня я никуда не пойду и останусь дома. — Правда? —  скрывая постыдное облегчение от присутствия Хинаты переспрашивает Неджи, на что она не отвечает, лишь хмурится. Уголок рта коротко дёргается, и она поддевает с пола упавшую повязку, прежде мирно покоящуюся на глазах. — Так ты не поправишься уж точно, Неджи, — замечает она, с секунду соображая, стоит ли возвращать примочку на его лицо, но он глядит ясно и отчётливо в ее зрачки почти белёсым овалом узкой радужки, расплывшейся по белку, заплывшему вязью ярко-красных капилляров. — У тебя были гости? — Наруто заходил, — почти сразу сдаётся Неджи, — спросил, как я себя чувствую. — Я столкнулась с ним, когда ходила к Сакуре. К сожалению, она ещё без сознания. Либо же крепко спала. Но он пришёл сразу же после меня. Я принесла ей сборные сухотравные отвары, мама сделала сама. Она, кстати, и тебе тоже передала, вот, — все так же монотонно и абсолютно спокойно объяснила Хината, запуская ладонь в широкий карман на утеплённом хаори, что накинут на плечи. Бумажный пакет приземляется у ног Неджи на покрывало, которое не особо греет прикрытую половину тела. Неджи пусто смаргивает на пакетик. — Я вполне имею силы подняться, Хината. Хината глядит, прекрасно осознавая, что это подводка к тому, что скажет он дальше. — И идти. И вернуться к себе домой. Хината, только позволь хоть как-то тебя- — Нет, — отрезает она, и тонкие брови сдвигаются к переносице, образуя глубокую для ее юного лица морщинку, — я приняла решение. — Из-за Итачи, верно? — Что? — абсурд озвученного кажется комичным, отчего Хината выдавливает короткий смешок, — не путай понятия. Я делаю это ради клана, потому что я не смогу им управлять, какая из меня наследница? В тебе есть потенциал, и я устала от того, что действительно достойные люди не имеют возможности заниматься тем, чем им положено судьбой. — Но ты родилась в главной семье, а не я, и ты должна понимать, что- — Но той же судьбой была предначертана наша встреча, — не выслушивает Хината, опускаясь на коленки перед братом и без особого трепета обращая его руку ладонью вверх. Пальцы скользят по бинтам, поддевая за аккуратно заправленный хвостик и разматывая ткань, обнажая не самое приятное зрелище пузырящихся ожогов и синеющих гематом, затекающих в алые пятна кровоподтеков. — Это значит, что предназначено было тебе избавиться от печати. Так же, как и предназначено мне ее принять. — Ты говоришь чушь, — сокрушенно вздыхает Неджи, периодически стискивая зубы от накатывающей волны зудящей боли в обожженной руке. Мазь на пальцах Хинаты пахнет лавандой и чем-то свежим, она в первые секунды обжигает, а потом греет, Хината осторожно размазывает ее по местам открытых ран, хмурясь и покусывая треснувший край заветренной губы. — Помощница пятой осмотрела тебя, пока ты спал, сказала, что чакрой лечить ожоги лишь усугубляет процесс заживления. Ничего страшного нет, и- — Хината, — твёрдо произносит Неджи, дожидаясь, пока сестра обратит к нему взгляд, — прекрати разговаривать так, будто бы ничего не произошло и не произойдёт. Ты ведёшь себя так, как будто это в порядке вещей — я вот так вот сижу в имении твоего отца, ты передо мной на коленях лечишь мои руки, болтаешь про что-то абсолютно бесполезное, словно не обрекаешь себя на то… на что обрекаешь. На жизнь в ужасных условиях. Прекрати вести себя так. — Ты ещё не глава клана, а я ещё не раба, чтобы ты распоряжался тем, как мне себя вести, — выждав какое-то время, бесстрастно, но абсолютно холодно и по-особенному, по-тяжелому твёрдо выносит Хината. Ее руки продолжают скользить по ладоням брата, нанося мазь, но она глядит чуть менее сосредоточенно, но гораздо более напряжённо. Черт возьми, да как же выходит у неё действительно держать невозмутимость в лице, когда вокруг неё, а в частности в ее жизни творится полнейший бардак? — Сегодня вечером отец проведёт закрытую церемонию в светлице при клановом храме. Ты ведь и сам осознаёшь, что тебя там быть не должно? Будто бы при всем своём желании Неджи мог бы противостоять охране, если таковой будет оцеплена церемония. Это, все-таки, секретный обряд, и, возможно, Хиаши не наймёт более двух сопровождающих. Но и это много для плачевного состояния Неджи. От этого он молчит — не роняет ни слова, сдавлено продыхает, когда Хината заканчивает обрабатывать раны на груди, а затем, все-таки, не выдерживает: — Зачем ты возишься со всем этим? — С тобой? — переспрашивает Хината, заглядывая через плечо, поднявшись на ноги и разминая затёкшие стопы, — Потому что могу. А что, если он скажет ей, что Итачи жив? Что изменится? А если не скажет — будет ли винить себя до конца жизни, глядя в худое от не лучшей ее рабской жизни лицо, повзрослевшее прежде, чем ее юность перетечет в женственность? Но Неджи не говорит. А Хината уходит, вновь оставляя после себя одиночество и исчерпывающую пустоту, которую Неджи всем естеством ощущает, кутаясь вновь в принесённый Хинатой плед. Ее шаги с секунду слышно за задвинутым сёдзи в просторный коридор, а потом наступает тишина, нарушаемая лишь скрежетом веток о бамбуковую вязь, сквозь которую в комнату проникает холодный тусклый осенний свет. «Больше пей», — холодно бросила она напоследок, опуская перед братом пиалу с тёплым питьем, приготовленным ею минутами раннее.