the shortcut

То была очень обычная узость мышления — те, кто ею страдает, убеждены, что их цвет кожи, их верования и политические взгляды — самые лучшие, самые правильные, а все прочие люди во всем мире обделены судьбой. Джек Лондон

Отличный день, мы с Чесноком снова мотались до клуба.. Нет настроения писать. Сестра завтра выступает, весь дом на ушах.. Чеснок сегодня притащил какую-то девчонку, симпатичную, хотели еще пару песен прогнать, но зацепились языками.. Тетка нашей гитаристки сегодня торчала на репетиции. Так странно. Родственники мне видятся теперь скорее препятствием..       Глэм стискивает зубы. Волосы липнут на лицо со всех сторон, давно давно промокшая рубашка мерзко скребет о кожу, вызывая чесотку. Дождь барабанит по голове. В одно и то же место, капля за каплей. Все нервные клетки словно концентрируются на макушке и расстилаются равномерным слоем, чтобы впитать каждый удар. Сперва он пытался прятаться под чехлом от инструмента. Затем — под жилеткой. Когда жилетка промокла (это произошло на удивление быстро), он перестал сопротивляться. Капли разбивались о его грязную голову, взрываясь под кожей одна за другой, и превращая вечер в еще более изощренную, невыносимую форму пытки. Как будто жизнь наказала его недостаточно.       Можно было бы пойти к Чесноку. Можно было бы: он не из тех, кто откажет другу в беде - но для Глэма он единственный друг. Что-то в самой идее беспокоить его после концерта ощущалось неправильным. Возможно, в нем говорила дурная отцовская выправка. От одной мысли об этом к горлу подступала тошнота. Но правда в том, что Глэм выглядел жалко: дрожащий, обнявший колени, сидя на лавочке в парке, облизанный водой и моргающий через раз. Время от времени мозг зависал, и глаза закрывались дольше чем следовало — на две-три секунды. Глэм ударял себя по щеке. Ты гитарист, а не тряпка. Хотелось что-нибудь разбить.       Ночь опустилась на город уже давно. Парк опустел еще пару часов назад. Серые полосы дорожек тянулись во тьму, ныряли в кусты и дрожали перед ужасом грохочущих машин, рыщущих хищными желтыми фарами по обочинам дороги. Что ему нужно было, так это дневник. Интересно, что сделает отец, если вскрыть его линейкой скрипку? Беспощадно, все струны чтоб сорвать, чтоб ни одна долбанная деревянная пластина не осталась без царапины, чтобы он подавился своими проклятыми “ми”, “ре”, “фа” — и свалить этот хлам на рояль. Вот тут он озвереет точно, мало не покажется… Скрипка не виновата, может, но к чертовой ее матери. Хотел бы я увидеть его красное лицо после такого шоу. Ты выбрал хлам.       Его лицо отпечаталось у Глэма на сетчатке. Яростное лицо, лицо больного психозом зверя, держащего в страхе всю семью, секущего словами жестче линейки, рыщущего по углам в поисках добычи, чтобы зажать ее в угол, нависнуть, скрыть пути отхода своей тенью, взрычать, бешено, и впиться в ее плоть клыками, засаживая глубоко под кожу заразу зависимости, отрываясь от укуса и ходя кругами, убеждая жертву, что сейчас, вот, здесь, под присмотром, она свободна и в безопасности, здесь, под охраной, где никто не может ей навредить, а за пределами тени... Какими же слепым дураком он был все эти годы. Глэм смеется против воли, стучащие зубы противно колотятся друг о друга. Он обнимает колени крепче. Улыбка возвращается на лицо. Сегодня вторник. Не помню, когда я стал бездомным, но вчера меня выперли из дома буквально. Даже карандаша и тетради теперь нет. Жалко аккорды.       Глэм старается не думать про макет. Если прикинуть по количеству машин, время между часом и тремя ночи. Сижу в парке.       Он всхлипывает и вытирает нос забинтованным запястьем, не замечая боли. Холодно.       Когда лицо и руки кажутся ватными, Глэм понимает, что все-таки придется идти к Чесноку. Ноги едва шевелятся. Шаг дается на автомате. Рой неуместных мыслей и тревог жужжит в голове, донимая. Иногда мысли жалят. Тогда он теряет темп, снова спешно ускоряется, стискивает зубы сильнее и обнимает себя крепче. Проклятый дождь молотит по голове, считая время. Кап-кап. Кап. Хлесткий удар жжет запястье. Ничего не происходит. Темно. Глэм опускает взгляд на руку, где под рукавом рубашки бинт укрывает месиво гноя, лимфы и крови. Мимо проносится машина. Пьяница отшатывается от него в сторону, как неваляшка. Он сворачивает в темный переулок и, оглядевшись, решает срезать путь.       Ночью время теряется. Улицы сливаются воедино. Исполинские здания одно за другим вырастают тут и там по обе стороны дороги, вытягиваясь вперед нескончаемыми коридорами тьмы. Здесь, в низине, всегда воняет чем-то глубоко кислотным. Запах щиплет ноздри впервые, но быстро теряется на фоне благоухания обоссанных улиц и бензиновых луж. Завод работает даже ночью. Местные прозвали его трубы чертовой вилкой. Почему, Глэм не знает. Он знает, что, если обойти его с западной стороны, держась на расстоянии в четыре квартала, свернуть налево у зеленого дома с облупившейся краской, дойти до погнутого знака “Осторожно, дети!” и посмотреть направо, взгляд упрется в натянутую меж стен домов ржавую сетку с дырой в ней, через которую мог бы при желании пролезть даже их барабанщик. Дыра, как портал в иной мир, ведет на заброшенную территорию, где живет несколько бомжей. Глэм знает их всех в лицо, и знает, что ни с кем из них лучше не пересекаться даже при свете дня, но лезет в дыру. В конце концов, даже если он на кого-то наткнется, идти уже недалеко.       Единственной, с кем встречается Глэм, оказывается кошка. Он спотыкается о тяжелый камень и заваливается вперед, но камень прыгает. Они оба орут. Кошка подскакивает, шипит, блестит хищными золотыми бусинками глаз и удирает еще быстрее Глэма.       Лазурь сияет на горизонте, когда из окна ржавого трейлера высовывается заспанная морда Чеснока. Он выглядит помято — возможно, даже хуже, чем Глэм, — и его лохматые бурые волосы торчат во всех направлениях. Ото сна лицо его спокойно и рассеянно, а первые брызги рассвета искрят в глазах. Глэм улыбается, более нервно, чем обычно, и только сейчас Чеснок открывает глаза полностью. — Чувак-       Его язык спотыкается. В колыбели рассвета тишина нежно вошкается, колыхаясь из стороны в сторону. Прохладный ветерок должен был принести комфорт близкой осени. Вместо этого он приносит выбросы с завода. Чеснок не замечает, Глэм морщится и трет нос. Ему кажется, что он никогда не привыкнет к душной тяжести ферросплавов. — Хреново выглядишь, — заключает Чеснок, высовываясь из окна дальше. Он ударяется лбом об оконную раму, шипит и веселеет, но одного взгляда на Глэма достаточно, чтобы от веселости не осталось ни следа. — Ты че здесь делаешь в такую рань?       В смятении, Глэм отводит взгляд, словно надеясь спастись от необходимости разговаривать. Они никогда не говорили о жизни особо, знали все только поверхностно. Чеснок — что Глэм парень не бедный и что папаша держит его на коротком поводке. Глэм — что Чеснок привык шататься по помойкам, и, пока может играть, на жизнь не жалуется — “главное чтобы пожрать еще было”. Стоять перед открытым окном только что проснувшегося Чеснока теперь было неловко. Колени джинс намертво присохли к коже холодными заплатками, оставляя мерзкое ощущение соли. — Ау, Глэм? — он оборачивается на голос и зевает. Чеснок зевает в ответ. — Ты спал вообще? — Сложилась такая ситуация- — Полегче с заумностями, только глаза продрал, — Чеснок перебивает его, не дав договорить. — Спать охота. С родаками че?       Подумав, Глэм кивает. Они таращатся друг на друга с добрых полминуты, хлопая глазами. Логично было бы спросить что именно случилось. В горле встает ком, и нервы, разбитые дождем, начинают сдавать. В этот момент Чеснок нарушает тишину: — Мамке на работу через два часа, так что тут тебе торчать нельзя, но я чувака одного знаю..       Бледное лицо Глэма светлеет, и улыбка — не широкая, но искренняя и приятная — освещает его лицо. Через десять минут они с Чесноком уже шлепают по улице в сторону “чумового мужика во-о-он с той улицы, у которого в гараже можно завалиться на ночь”, и, как-то очень быстро, привычная сонливость сменяет тревогу, язык цепляется за странную песню на последней пластинке одной из десятка любимых групп, а мысли рассеиваются в голове приятной розовой дымкой рассвета. Пальцы дрожат, стучат зубы, веки слипаются так, словно на каждое приклеили по магниту, и ноет разодранное до крови запястье. Но Глэм не думает о нем. Боль тает. Вместо этого он ковыляет вслед за Чесноком, гадая, как скоро он достанет себе новую тетрадь. Он не будет ее прятать, его сердце не будет срываться при необходимости оставлять ее дома, его запястья будут болеть только от веса гитары, и дрожащий почерк заострится в смелые росчерки табулатур здесь и там. — Глэм?       Засыпая на ходу, Глэм улыбается. Он знает, как начнет дневник.