4
11 декабря 2020 г., 19:40
Общество двадцать первого века — это стадо потребителей. Люди каждый день встают в отвратные шесть утра, чтобы пойти на отвратную работу, чтобы выплатить кредит за отвратную машину, или крохотную квартиру. При этом считая вершиной человеческого существа топ-менеджера своей компании, который встаёт во всё те же отвратные шесть утра и платит всё тот же кредит. Просто выплатит его чуть быстрее, но обязательно возьмёт новый.
А есть люди, которые стоят выше менеджеров, топ-менеджеров и начальников отделов. Те самые большие дяди за тонированными стёклами бронированных тачек. Им не нужны кредиты, но смысл их существования сводится к всё тому же — потреблять. А список целей можно охарактеризовать, как: заработать — потратить, заработать — потратить.
Совершенно неудивительно, что именно в этом обществе торговля человеческим телом развилась до такой степени, что у проституток появилась своя иерархия и ценовой сегмент. Где-то она узаконивается и только не крутят рекламу по телевизору, воспевающую чудесный мир наслаждений, который открывается за сто баксов, между чей-то левой и правой ногой. Где-то она существует вне закона, а точнее ровно по соседству с ним, органично сочетаясь.
Один раз появившись на пороге секса за деньги, уйти легко. Раз — и не было. Но найдя свою дорожку, на которой у тебя все посыпано сахарной пудрой (или кокаином) и смазано хорошим лубрикантом, свернуть с неё сложно. Или невозможно.
— Знаешь, — шептал как-то Кирилл, лёжа в моей кровати на жутких отходосах, после оргии под мефом. — Мне сейчас так хуёво, а я всё равно даже не представляю свою жизнь без этого всего.
Меф — ласковый убийца, который не даёт о себе знать и спустя неделю после дозы. Но ещё примерно через неделю появляется навязчивое желание вкинуться ещё. Кириллу приходит дерьмовая мысль предложить сделать это вместе со мной, а после потрахаться. Но я только отобрал у него пакетик с крупными белыми кристалликами, которым он задорно тряс в руках и смыл в унитаз.
Его запер в своей квартире примерно на пять дней, за которые он прожил и истерики, и ломку. Первые два он выедал мой, замученный сессией, мозг чайной ложкой, перемежая это с философскими размышлениями.
— Это ведь хуже любой наркоты, — он постоянно сглатывал, ему ужасно хотелось пить и совсем не хотелось есть и спать. — Понимать, что тебя покупают, чертовски приятно, правда? — от жажды голос более хриплый и низкий, чем обычно. — Будто ты дорогущая скоростная тачка, с которой можно словить столько адреналина. Не какой-то матиз, на котором ты тошнишь в пробке с понедельника по пятницу, а настоящий болид. Такой же бесполезный в обычной жизни, впрочем, — он даже страдал красиво, изящно ворочаясь и заламывая кисти.
Тогда я сидел над конспектами, купленными или выпрошенными у однокурсников, которые учатся, а не ебланят и бесился с его болтовни. Сегодня не могу уснуть, разглядывая белокурую макушку на подушке рядом и эти слова отдаются эхом в голове. Настолько громким, что, кажется, вот-вот разбудят Марка.
Страшилки о сутенёрах, которые отбирают паспорт и держат силой, давно остались в нулевых, если не девяностых. Сейчас эскорт держит тебя нежными руками в бархатных перчатках, лишь изредка впиваясь пальцами в горло. Ты зависим от ощущения собственной охуенности и востребованности, которое улетучится, как только ты уйдешь. Первые пару недель твоё эго будут тешить сообщения от клиентов, а потом все про тебя забудут. Ты останешься один на один с тоской по былым временам.
Уродливая по своей сути любовь к самому процессу купли-продажи себя. Не своих принципов или чего-то высокого и духовного, а бренного тела.
— Ты чего не спишь? — тихо и хрипло тянет проснувшийся Марк. — Я тебе завтра до часу спать не позволю, нужно выправлять режим… Давай засыпай, а то я тебя съем, — трётся он носом о моё плечо и кусает.
***
Утром правда не даёт спать до часу, но я стоически держусь и даже не ворчу. Договариваемся о встрече после его учебы. Сегодня ведь день икс: праздник у его сестры и по совместительству моё знакомство с его родителями. На сегодня принципиально не назначаю никаких рабочих встреч, но со вчерашнего вечера телеграм разрывается просьбами: «А если утром?», «Ты мне нужен всего на час», «А если по двойному тарифу?». Игнорирую и еду за цветами его матери. Мы с ней не знакомы, но я точно знаю, что она любит красные герберы. Они стояли в тонких стеклянных вазах на кухне, в коридоре и даже в ванной, когда я был у него дома прошлым летом, пока родители с сестрой загорали где-то в Греции. — Ты бы хоть воды им долил, — разглядывал я осунувшиеся стебли с массивными алыми листьями. — У нас уговор: цветы матери — не моя забота. Да и ей просто свозят некондицию из её же цветочных, так что не жалко, — Марк выёживался у плиты, пока я разглядывал его дом. Большая двухэтажная квартира в центре была компромиссом его отца, который хотел свой дом, и матери, которая не имела ни малейшего желания жить за городом. В ту неделю, пока мы были у него, я почувствовал забытое ощущение тайны и страха перед возможностью внезапного возвращения родителей, которое ощущают все молодые люди, ещё живущие с родителями. Большой букет алых гербер в хрустящей крафтовой бумаге. Почему-то кажется, что человек, любящий что-то совсем не такое примитивное, как красные розы, точно поморщится при виде цветастого полиэтилена в который обычно заворачивают цветы. Поэтому так. Время чуть-чуть с запасом, чтобы не опоздать. Из цветочного от милой, улыбчивой девушки сразу в такси. Двадцать минут до его дома без пробок и приезжаю даже раньше. Домофон и лифт, лёгкий мандраж, как… Как перед знакомством с родителями. На лице самое томно-возвышенное выражение из всех, чтобы виду не подать. На пороге встречает Марк, улыбается от уха до уха и, кажется, даже светится, но на самом деле, это просто люстра позади подсвечивает его отросшую шевелюру и он, как есть — солнышко. По полу стучат шпильки и из-за угла выглядывает женщина под сорок. Она светловолосая, как Марк, с теми же мягкими чертами лица и пухлыми губами. Возраст ей идёт и она не пытается его скрыть: только-только проступающие морщинки-лучики у глаз и заломы в уголках рта только подчёркивают радушность. Сначала она смотрит с интересом, подходя в своём алом платье в стиле сороковых, точно под цвет гербер. — Так вот ты какой… — начинает она словами из мультика. — Слава. — И даже совсем не олень. Северный, может, но не олень, — протягиваю ей цветы. — Это вам, мне кажется, я угадал, с цветом так точно. Марк много говорил о вас, Ольга Адамовна. Она благосклонно улыбается, поджимая губы, будто пытаясь скрыть радость и, обнимая букет, удаляется в сторону кухни, бросив Марку напоследок: — Ну что же ты стоишь, проводи гостя мыть руки и в столовую! В ванной я прижимаю Марка к стене и целую, он вяло сопротивляется и все те пару минут, что у нас есть, мы обнимаемся. Он утыкается носом мне в шею и что-то мычит, а я перебираю пряди его вьющихся мелкими кольцами волос. Со стороны двери уже слышатся чьи-то голоса. Сначала гулкие, смешанные, потом они стихают, переходя на шепот. Я только мочу руки во всё это время открытом кране и готовлюсь ко встрече с отцом. Морально. До сих пор не особо верю, что мне не набьют рожу. Сразу идём в столовую и даже не садимся, ждём, пока зайдет отец семейства, следующий по тому же маршруту за своей женой. Ольга проходит мимо, к кухарке, которая что-то колдует над столом и наконец-то появляется отец. Шансы на то, что мне не набьют рожу стремятся к нулю быстрее расширяющейся вселенной, потому что в проёме стоит Роман. Учтиво улыбаясь полу, смотрит на меня и сына, а моё лицо перекашивает так, что Марк тычет локтем мне в бок. «В бизнесе всегда нужно быть готовым к тому, что условия игры очень быстро могут измениться» — говорил он мне совсем недавно. И я понимаю, что искусством держать лицо в совершенно любых ситуациях он владеет в совершенстве. Даже бровью не ведёт, не говоря уже о каких-то бурных реакциях. Протягивает руку и представляется. Вокруг всё расплывается и замедляется, будто я на тормозах. — Роман Александрович, — крепко пожимает он мою руку. — Яр, — почти глотаю имя, язык не слушается. — Ярослав. — Очень приятно, — кивает он и идёт к столу. Всё ещё торможу, не выкупаю ситуацию от слова совсем. Марк смотрит, зло сощурив брови, а во мне даже это не откликается. Есть уже не хочется, желудок будто завязали в тугой узел вместе с лёгкими. Пытаюсь собраться — выходит из рук вон плохо, каждый раз, глядя, как Роман целует в висок жену и держит её за руку, перекашивает снова. А он держится отлично: поздравляет дочь, беседует с сыном и периодически задаёт вопросы мне. — Слава, — кашляет он, поперхнувшись не то словом, не то вином. — Можно ведь тебя так называть? — я только неловко киваю. — Расскажи о себе? Зависаю с листом салата в зубах, но быстро собираю себя в кучу: мне даже не нужно что-то придумывать. Рассказываю про учебу на юрфаке, про почти готовый диплом, мечты стать юристом, вскользь упоминаю, что подрабатываю всякими халтурками. На слове «халтурки» Роман по-лисьи ухмыляется и только не сверкает глазами. Вечерок и правда со стороны выглядит семейным и ламповым: любящая семья, дети, милая болтовня ни о чём. Я даже начинаю расслабляться, ровно до момента, пока мы не остаемся с ним наедине: сестра убегает тестировать подарки, Марк с матерью что-то делают на кухне, мы собираем тарелки со стола. — И кто тебе за это заплатил? — говорит он уже не тоном любящего отца семейства, но и не голосом моего измождённого недотрахом клиента, а куда жёстче. — Я? Что? Ты… Ты, блин, о чём? — давлюсь словами. Он вмиг оказывается совсем близко, хватая за воротничок рубашки, тянет выше к себе и смотрит своими злыми глазами в мои, полные шока. — Оставь моего сына в покое. Я заплачу больше. Если не оставишь, закопаю, — не говорит, а рычит утробно и мне уже совсем не хватает воздуха из-за того, как сильно сжимает воротник. Но резко отстраняется и уходит вглубь квартиры. В проходе стоит Марк и смотрит всё также непонимающе. — Что случилось? — переводит взгляд на измятые крепким хватом Романа, лацканы. — Ты же вроде понравился ему, — добавляет совсем тихо. И если бы он знал, насколько сильно я нравлюсь его отцу.
