6
11 декабря 2020 г., 19:40
Уборка в квартире, как метафора наведения порядка в голове. Выметая свои немногочисленные шмотки из рабочей хаты, действительно становится легче. Чуть-чуть мысли по полочкам раскладываются. Чуть-чуть яснее и проще становится жить. Мир же не рухнул. Марк со мной, а Роман и под страхом смерти никому ничего не скажет. Не в его интересах.
Вещей не набирается и двух коробок. Долго работал, но оставил тут мало: какие-то игрушки, плётки, маски, которые хочется только выбросить и не более. Шмотки: штаны, рубашки, постельное бельё. Немного посуды, которую тоже решаю оставить. Коробки с тем, что решено забрать, волоку ко входу, как слышу жужжание и треск, будто шуруповертом работают у замка. Ручка дёргается вниз и в приоткрывшуюся дверь входит он.
Смотрит сурово, хмурится и скрещивает руки на груди. Кто-то топчется напротив двери и захлопывает её с другой стороны. Я медленно встаю и чуть отхожу от коробки.
— Кричать смысла нет? — он только медленно кивает. — А где паяльник? Или утюг? У меня ни того, ни другого нет, если что.
— Да и в этой квартире ты не живёшь, я знаю.
— Так паяльник у кого-то из верзил за дверью? Там ведь эти твои?
У него почему-то плечи сутулые и морщины, которых не было. Он тяжело вздыхает и проходит прямо в туфлях. Проходит и берёт в обе ладони моё бледное, испуганное лицо. И глазами смотрит совсем нечитаемыми: прощается с моей смазливой мордашкой, прежде чем подпортить? Или что вообще?
Утыкается лбом в мой и вздыхает ещё тяжелее.
Он шикарно пахнет своим hugo boss и чистой рубашкой, до рефлекторно бегущих по спине мурашек. Шумно сглатываю, а он усмехается. Так и стоим, я испуганный, он как всегда непонятный.
— Ты мне не отвечаешь, — говорит так внезапно, что вздрагиваю.
— Так ты начал мне угрожать, — совсем тихо и его до сих пор не трогаю. — А мне с тобой нечем мериться.
— Но Марку ты не рассказал.
— А ты правда думаешь, что мне кто-то заплатил, чтобы я охомутал твоего сыночка? Он сам кого хочешь охомутает, ты, типа, не видишь. Да и чтобы что, боже?
Руками ниже ведёт, по шее, на плечи и обнимает. Так крепко, что тоже теперь буду пахнуть hugo boss и его рубашкой.
— Я не знаю, чтобы что, — шепчет в шею, задевая таким горячим дыханием, будто у него лихорадка. — Чтобы шантажировать. Ты думаешь, просто вот так жить?
— Даже представить не могу, как сложно. Я честный хастлер, мне полегче, — опять дёргает в сторону мыслей о его жене. О его замечательной, чёрт возьми, жене. — Был им, точнее. Уже всё, снова бедный студент.
— Неужели всё ради Марка? А я ведь тебе предлагал… — гладит руками по спине всё ниже, а я до сих пор прямой, как палка в его руках.
— Не знаю. Не думал, ради кого именно.
И опять усмехается.
— Он не в курсе, я верно понимаю?
— Того, чем я занимаюсь? — наконец осмеливаюсь коснуться, кладу руку на его грудь. — Он всё знает, я сразу рассказал.
— О времена, о нравы…
— То есть, ты хотел бы, чтобы я твоему сыну врал, о том, что верен ему, а сам спал с кучей мужиков?
Так и хочется ляпнуть «по себе людей не судят», но прикусываю язык, вспоминая о его неясных намерениях и двух мордоворотах за дверью.
— Ты меня осуждаешь? — вдруг спрашивает, приподняв мою голову и глядя в глаза.
— Я? Да, я был в шоке, увидел твою жену и то, как ты себя с ней ведешь. Немного даже приревновал, что уж там… — усмехаюсь собственной наивности. — С другой стороны, ты хорош. Многие забивают на то, чтобы снять кольцо. Я поэтому и удивился… настолько сильно. Но осуждать тебя? Роман Александрович, если вы забыли, я — проститутка и вряд ли имею моральное право кого-то осуждать. Уж тем более своих клиентов.
— Спасибо, — на выдохе говорит так искренне, будто я пресвитер, к которому он пришёл покаяться и обнимает так, что становится тяжело дышать.
Прижимается всем телом и запускает одну руку под футболку, гладит поясницу кончиками пальцев. Ведёт ниже, к резинке шорт и почти забирается под неё.
— Нет. Ром, нет, — пытаюсь мягко его оттолкнуть.
— Почему? По обычному прайсу. По двойному, тройному. Как только захочешь, — шепчет на ухо.
— Да потому что я завязываю, понимаешь? — толкаю его сильнее, но чёрт там плавал, вцепился, как утопающий за плот. — Я пообещал твоему сыну. Себе, в конце концов.
Резко отпускает и я чуть не падаю из-за попыток оттолкнуть.
— Не смотри на меня так, я ведь не насильник.
***
— Мне нравится твоя пунктуальность, — будто эхом из прошлого звучит его голос у уха. На утренний сапсан Санкт-Петербург — Москва желающих почему-то немного. Кто-то пытается согреться о маленький картонный стаканчик с чёрной жижей, которую в местной забегаловке гордо именуют «кофем», кто-то избирает более эффективный метод и переминается с ноги на ногу. Мы с Романом стоим вдвоём, не считая моей сумки с вещами. С оставшимися вещами, которые можно было бы и не забирать. То есть, даже лучше было бы не забирать, ибо стажёр в туфлях от Хилфигера смотрится странно, если не подозрительно. Особенно, когда этот стажёр в вашем филиале появляется внезапно и с немногозначным намёком сверху, что уволить его вариантов нет. Пусть и поводов увольнять или быть мной недовольным пока нет и давать я их не собираюсь. Но ощущение того, что Роман всё-таки заделался мне в папики не отпускает. — Будешь работать в моей фирме, — раздалось из заоравшей с утра трубки не голосом моего клиента и даже отца моего парня, а моего будущего шефа. Сон как рукой сняло, несмотря на несусветную рань. — Что ты несёшь? — только выдавил я из себя, стараясь не выдать, что одной ногой ещё стою в царстве морфея. — Я не вижу никакого двойного дна в своих словах, — ветер дует в динамик его телефона, потом затихает с щелчком двери автомобиля. — Нашёл тебе хорошее место в своём Московском филиале. Сначала, конечно, будешь перекладывать бумажки за копейки, но перспективы хорошие. Особенно, если будешь работать головой. — И под чьим столом мне придётся «работать головой»? — говорю и прямо вижу, как он закатывает глаза. — Не под столом, а за рабочим местом, — как отрезает. У него, как всегда, всё схвачено: Марку найден факультет в МГУ, куда его примут с распростёртыми руками и даже подработка в дочерней конторе, потому что Марк гордый и с папочкиных рук есть не будет. А я — нет, я не гордый и от шанса устроиться по специальности спустя пару дней после защиты, в жизни не откажусь. И не важно, что, фактически, на эту помощь и радушие я насосал. — Главное, про Марка и меня сильно не распространяйся, — говорит и засовывает руки в карманы. Явно что-то ищет и, не нащупав ни в одном из четырёх, кривит губы. — Давно ты курить начал? — в ответ только усмехается и мотает головой. А я делаю то, чего ни по одному моральному канону делать не должен. Но кто я такой, чтобы рассуждать о морали? Достаю из кармана свой мобильник и чиркаю в нашем старом чатике в телеге всего одно имя и номер. Вдогонку отправляю нашу совместную с Киром фотку, чтобы у него точно не было поводов сомневаться. Вдали виднеется Марк с матерью. Уверен, привычка опаздывать у него от неё, зашита в ДНК рядом со светлыми вьющимися волосами. Взгляд Романа теплеет, как и всегда, когда смотрит на них обоих и рука, которая уже было полезла за клацнувшим сообщениями телефоном, тянется уже к жене и сыну. У Ольги наготове светлый носовой платочек, которым она будет вытирать выступившие слёзы, как делала это каждый из трёх раз, что мы мотались из Питера в Москву. Только сейчас, думаю, одним она не обойдётся, потому что уезжаем мы не на пару дней: пройти собеседование, найти квартиру, перевезти шмотки, а уже надолго. Мне в понедельник на работу, Марку — в новый универ. Я беру в руки сумку и кошусь на подошедший сапсан, пока Марк обнимается с родителями. Мы с Романом только киваем друг другу. Попрощаться оказывается непосильной задачей и их приходится буквально отдирать друг от друга, пока поезд не ушел на наших глазах. Внутри бросаю сумку на соседнее свободное, а Марк прилипает к окну. Там Ольга в слезах посылает нам воздушные поцелуи. И уже перед тем, как поезд трогается, Роман берёт в руки телефон, глянуть-таки пришедшее сообщение. Усмехнувшись, щурит на меня взгляд. Но, этого я почти не вижу.
