Праведный узник

      Вместо объяснительной в полицейском участке, пишу тебе руками, перепачканными твоей кровью, с просьбой: «Понять меня и упокоится с миром. Я готов признаться тебе в чувствах, уж поверь, временами они даже были настоящими, поэтому прошу: оставь мою голову и отправляйся к Богу!»       Если бы я только мог повернуть время вспять, то, скорее всего, не взялся бы за потенциальное орудие убийства. Пожалуй, она не стоила того, чтобы я даже подбирал способ покончить с ней и со своими смешанными чувствами. Но то, что я чувствовал к ней в момент ссоры была не ненависть, скорее жалость и чувство вины.       Я вспоминаю слова одного русского писателя: «не верь себе, когда ты злишься — это не ты». Так вот, не уверен, что это был до конца настоящий я. Скорее только одна моя часть.       Теперь прошу вас подождать, прежде чем я начну рассказывать, ибо я слишком занят тем, что на мой голый зад пялиться парочка охранников, проверяя нас — новоприбывших нарушителей на контрабанду: наркотики, телефоны, и…       — Так-так, один уже есть, — перебивает мою мысль седовласый мужик в униформе; заводит руки к спине одному новоприбывшему выскочке, и тот пригнувшись, начал жалостливо плакать и молить о прощение. Но уже поздно. Охранник уже изъял маленький целлофановый пакетик с таблетками, затем хвастливо добавляет для отчётности:       — у нас тут одно слабительное, господа. Кто следующий на проверку?.. Э-э-э, Ян.       Он называет мою фамилию и я делаю один шаг вперёд из строя. Я просто умолял господа, чтобы тот мужик не засовывал, натянутые резиновыми перчатками, пальцы куда не нужно, то бишь, в мой анал!       «Интересно, он хоть знает насколько я чувствителен в этом плане?» — мысленно смеюсь, хотя оттого, что моё лицо последние сорок восемь часов было в напряжении, уголки губ всё равно, волей неволей, а трогает улыбка.       — Заключённый, — приказным тоном обращается ко мне надзиратель и я автоматически выпадаю из жизни. — тебе смешно? Радуешься тому, что до тебя очередь ещё не дошла? Так ведь самое время нагибаться, сынок…       Я послушно наклоняю корпус, несколько раз кашлянув, и спустя несколько секунд, «седой» (буду звать его так, пока я здесь всё не разведую), присвистнул, оценивающе разглядев меня с ног до головы. Пока никто не видит, как я униженно жмурюсь, медленно вытягиваюсь в полный рост и встречаюсь с ним взглядом.       Усмешка пропадает с его лица и оно становится каменным:       — Чист.       Так о чём это я?       Точно, причина моего ареста. Я продолжу с того же места.       Вернись я в прошлое, не уверен что, что-то смогло бы изменить то, что было между нами. Кажется, что я бы чувствовал к той девице (пока что назовём её — Аён), всё тоже самое, что и после совершенного мной злодеяния. Брезгливость и тоску.       Просто осознание этого пришло ко мне намного позже, но тогда я уже не был с ног до головы покрыт алой жидкостью, цвета точно спелой вишни.       Её кровь была повсюду. На полу, на моей рубашке, купленной, кстати, ей же в День Святого Валентина, и на моих руках. Готов поклясться, крови было так много, что даже часа не хватило бы отмыть от неё пол, и вряд ли бы девушка одобрила, тронь я её любимый персиковый ковёр, который был весь запачкан кровавыми пятнами.       Три ножевых ранения в спину и её милый ротик выпустил болезненный визг.       Ползком она добралась до дверной ручки, а потом ещё один удар и мучения прекратились. Ни звука, ни шороха. На её лице застыл ужас, как на губах последний вздох. Думаете мне было просто? И с Аён было также тяжело и непросто дышать.       Поначалу, месяца три как, всё было восхитительно. Нас познакомили наши общие друзья, в то время учился на «вышке», а она на втором курсе, но наши специальности — журналистика и лингвистика пересекались. Мы были постоянно вместе. Съехались, не успел пройти, важный для каждой девочки, конфетно-букетный период отношений. Но хороша она была тем, что ей было необходимо вынести мне мозг прежде, чем выторговать у меня примирение, все потому что обожала выводить из себя людей, создавать для этого повод. Просто такой человек, как она непримирима с размеренностью.       Её начинало тошнить от того насколько спокойно и мирно развиваются наши отношения, это чувство заставляло её делать шаги назад, хотя, мы уже условились на том, что в отношениях участвуют оба.       Меня всё ещё злит это. Аён не дала мне ни единого шанса — расстаться с ней по-человечески, спросил:       «Почему просто не возьмёшь у меня, что хочешь, не возьмёшь то, что тебе нужно, и уйдёшь?», но её это только веселило — испытывать моё терпение. Так что… за год наших отношений, у меня в один момент просто сдали нервы, и очень зря, что она повернулась ко мне спиной.       Возможно, её кончины можно было бы и избежать не будь она такой сукой. Но, знаете, было много и хороших сторон, пока мы были вместе.       И в тот момент я подумал о точке невозврата. О моей жизни обычного студента из простой семьи, худо или бедно, но хорошей, которая разделилась на «до» и «после». Как прежде уже никогда не будет, ведь…я не смогу уйти ни от ответственности, ни от своего поступка. Мог ли я распоряжаться чей-то жизнью, окажись она у меня в руках? И кто я такой, чтобы решать жить кому-то или умереть?       Чувства притупились, в голове началась путаница и я ничего не мог поделать, кроме как сдаться. Придти в полицейский участок и рассказать как всё было. Мягко говоря сотрудники смотрели на меня, как на полного идиота. Моё признание в преступление вызвало куда больше подозрения чем то, что я оставил нож в ванной. В приступе паники я начал смывать кровь с рук, поэтому просто оставил его там.       А дальше…начался настоящий ад.       Раньше я не мог понять, почему герои фильмов пытаются скрыть от других своё преступление, прячут улики, и зарывают их вместе с телом там, где их никто не отыщет. Теперь я понимаю. Показания, чистосердечное, а ещё бесконечный допрос — настоящее наказание. Перед решением суда о моём заключении я встретился со своим адвокатом, предоставленным мне государством, и попросил оставить всё как есть, но, с условием выпросить для меня отсрочки, смягчения приговора.       Бестактно ли говорить, что при жизни моя девушка была настоящей охотницей за комплиментами и всякими парными штучками?! Неважно. Аён нравилось, когда мы носили что-то одинаковое, говорила, что так «я принадлежал ей».       А теперь я чувствую, что единственное место, которому я теперь принадлежу заполнено людьми, носящими тюремную робу, возрастом: от двадцати-пяти до сорока лет и меня, пиздец, как трясёт от одной только мысли о закрытом пространстве, которого будет слишком много в последующие несколько лет.       — «Один на один с глухими бетонными стенами», — рассуждал я, следуя за охранником, и крепко прижимая к себе постельное бельё и сменную обувь.— «будет ли у меня возможность писать?»       Мужчина, с обтягивающим служебную форму, поясом, на котором красовалось табельное оружие, выразительно сверкнул на меня предельно строго, затем достал связку ключей, и когда находит нужный, поворачивает огромный ключ в скважине металлической двери, выдаёт:       — Твоя камера, заключённый.       Меня буквально впихивают во внутрь и запирают. В глаза бросаются пара тумб и двухъярусная кровать. И что она, чёрт возьми, тут делает непонятно. К чёрту. Не хочу ничего знать. Меня до сих пор потряхивает с проверки. Хочется, поскорее оказаться в душе и смыть с себя всё дерьмо.       Как бы не уснуть до того момента. Я почувствовал холод на коже, пробирающий до самых костей, который, кстати, прекрасно олицетворял эту дыру — обшарпанные стены, темные решётки и уйма свободного времени, которое нечем скоротать. Ты просто сидишь, мотаешь свой срок в каталажке. Теперь я считаю своей главной обязанностью отыскать книги в несуществующей библиотеки.       Что, сказать, я почти был готов к этим трудностям.       Мне удаётся провалиться в сон только благодаря второму обходу надзирателей. Даже почти расслабился под смикшованные ругань других заключённых и голос, который всюду преследует меня только с одной целью: заставить почувствовать себя виноватым, помучить. Голос Аён, требующий мою голову на пике. Но через некоторое время мой ночной досуг потревожили скрежетанием двери. Кто-то входит в мою камеру слишком громко, и как бы глупо это не звучало, не церемонясь с моим отдыхом.       — Начальник, меня моя койка вполне устраивала, — ухмыляясь, язвит брюнет, и вальяжно заходит в камеру. Первое что я замечаю насколько он высок. Свет, падающий на решётки, помогает мне рассмотреть блеск его серёжек, и ещё одну очень важную примету, которая хорошо бы помогла при опознание — небольшая родинка под глазом.       — Хван, — нахмурился мужчина, затем расплылся в злобной усмешке:        — может, ты хотел сказать, что тебе нравилось ерзать на соседе?! Разговорчики в сторону!       Захлопнув перед носом парня дверь, надзиратель уходит, бросив на меня быстрый взгляд. Я сажусь на самый край кровати.       — Как зовут? — присев на корточки, спрашивает он у меня.       — Ян, — фамильничаю по тюремным порядкам.       — И что ты тут забыл? — удивился он и грубо выпаливает:       — Мне не нужен сокамерник.       — Боюсь, ничем не могу помочь, — раздражённо бурчу, закатив глаза, затем пародирую интонацию охранника, — Хван.       Уголки его губ тронула слабая улыбка. И о чудо, кажется, его лицо немного расслабилось!       — Я всегда жил один, уебки! — бесстрашно кричит охранникам, но они никак не реагируют на провокационное высказывание. От внезапности я даже вздрагиваю. Парень вновь обращается ко мне, с ухмылкой:       — Так и за что же здесь такой милашка, как ты? Кто? Я-то милашка?!       Несколько секунд мы смотрим друг на друга неотрывно, может, для того, чтобы запомнить или же для того, чтобы примириться с тем, что мы какое-то время (если не до конца срока) будем жить вместе. И я ловлю себя на то, что дыхание в этом крохотном помещении становится спёртым, шутливо отвечаю:       — За то, что украл сердца многих девушек, а теперь решил взяться за твое.       — Кто бы мог подумать, что меня подселят к сердцееду, — рассмеялся брюнет, возможно, в попытке очаровать подмигивает, — я, конечно, этому рад, но все же хотелось бы знать, с кем имею дело.       Несмотря на то, что в ответ лишь бесстрастно пожимаю плечами, я сбит с толку. Увидь я этого парня ещё на воле, то никогда бы не подумал о нём как о преступнике, которого нужно избегать. Если этот Хван и мог разглядеть или ощутить во мне что-то опасное у него это получалось. Без лишних вопросов он занял свою верхнюю кровать и я остался наедине с собой. Казалось, что рано или поздно, пока я сплю, он заберётся ко мне в голову и выведет из меня всё что ему нужно.       И я, и он ничем не отличались. Мы оба раскиданы по углам и обязаны проматывать несколько лет жизни и мне предстоит примириться с этим. С тем, что я сделал и двигаться дальше, ведь в ту ночь, когда она упала, я пал вместе с ней.