Праведный узник

      Прости. Пишу тебе уже второе письмо с момента ареста. И хотя ты возненавидишь меня за это, поделать с собой ничего не могу. Скучаю по тебе, Аён, моему единственному, наверное, близкому другу, если не на этом свете, то при жизни точно. И да, даже в такой момент, как это, когда объявили отбой поздней ночью, всё о чём забита моя голова — это нашими, блять, разногласиями. Я вспомнил за что так ненавидел тебя и меня успокаивает то, что моя проблема не была единственной причиной нашего разрыва.       Три недели назад, ты сказала, что больше не можешь выносить меня. Судорожно начинала плакать, хотя я был предвестником смеха, ведь это самая настоящая истерика. То, что она борется со своими эмоциями, говорило о том, что ей слишком больно было признаться самой себе в том, что, на самом деле, я ей нужен. И очень сильно. Тогда бы ни ей, ни мне не пришлось бы создавать отговорки, типа: " Мы просто слишком устали от друга и нам нужно время, чтобы всё стало как прежде» или «Противоположности притягиваются, вот мы и ссоримся», хотя нихрена я так не считаю. Ни то, ни другое нам не подходит. Но я не хотел, чтобы она догадалась в чём проблема этих токсичных отношений.       — Ты, наверное, хотела сказать, что не можешь вынести разлуку со мной, — я рассмеялся, пытаясь сгладить хоть как-то углы, но на неё это не действовало. Я смешон в её глазах.       — Нет, — она горько усмехнулась, подбирая всевозможные варианты мягко порвать со мной, да так, чтобы остаться «чистенькой». — я хочу сказать, что мне надоело терпеть твоё отношение. Точнее его отсутствие.       «Так сказала, будто бы я один, кто имитировал любовь. Для других нам нужно было оставаться милой и любящей парой. Ты так хотела сохранить то, чего нам на самом деле было невозможно достичь, потому что я не мог дать этого тебе, не так, как ты того хотела».       «Мне правда жаль, что я прячусь от тебя за шутками, которые совсем не уместны, но, ты давным давно поняла, что для меня они служат барьером».       «И клянусь, моё сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда ты посмотрела на меня красными от слёз, грустными глазами». От такого взгляда я почувствовал себя куском дерьма. Настолько я был никчемным.       — Можешь смеяться, сколько влезет, — чуть погодя ответила весьма холодно, сломленным, обиженным голосом. — но знаешь, это совершенно не весело — знать, что твой парень на самом деле не хочет тебя. И дело даже не в любви так ведь, Чонин?       Я с трудом сглотнул подступивший ком в горле. Она знает всё. Абсолютно всё обо мне.       Аён подошла почти вплотную и положила руку мне на сердце. Губы были в несколько сантиметрах и я почти касался носом её щёки, вдыхая аромат цветов, что исходил от неё. Хрупкая рука девушки скользила всё ниже и ниже к торсу. Я издал сдержанный вздох, когда она запускает свои пальцы мне в штаны, затем грубо толкает меня к креслу и садится верхом. Расстегивает ширинку на моих джинсах. Я пытаюсь встать, но её не особо волновало моё согласие, с силой вдавливает меня в кресло.       Аён нащупывает мой член и начинает дрочить мне. Очень быстро водить рукой, от чего я прерывисто начинаю дышать, откидывая затёкшую шею назад. Но ничего не происходит. Это будто бы силой заставлять коня ползать на четвереньках. Никакого эффекта. Это просто происходит — её неудачная попытка вызвать во мне эрекцию, как минимум двадцать минут и ничего. «Но ты продолжала делать вид, что это пустяк. Не то из-за чего стоило бы переживать, и в глубине души, возможно понимала, что у меня не встаёт на тебя и внешность тут не причём».       Тут-то и начиналась моя актёрская игра. Имитировать удовольствие у меня получалось лучше всего, даже не знаю, как ты не закатила мне истерику, когда слышала от меня лесть. Ты терпела меня до последнего.       Но не переживай, я просыпаюсь то только потому что чувствую, как воздух перестаёт поступать в лёгкие и я теряю доступ кислороду. Это ведь намного хуже, чем смерть, да? Давлюсь слезами и дрожу от страха, как маленький, и я реально боюсь того, что просто не открою глаза и не увижу потолок с одной лампочкой, а также минималистический интерьер своей камеры. Вместо того, чтобы попытаться успокоиться и заснуть, продолжаю сидеть на кровати и испуганно «умываться» слезами. Разумеется тихо, тайком.       — Какого хрена ты делаешь? — раздражительно и сонно задал вопрос брюнет, спускаясь со второго яруса и сел на мою кровать, рядом со мной, — Погоди, только не говори мне, — нахмурился. — ты плачешь, Ян?!       «Я всё ещё пытаюсь отойти от твоего образа, стоящего у меня в голове, так ясно. Ты перекрываешь меня воздух. Нечем дышать, Аён…»       Хёнджин трясет меня за плечи, пытаясь вернуть в сознание, но я продолжаю сидеть в прострации и это начинает его пугать не меньше, чем вспышки моей астмы.       — Чонин, — ласково говорит он своим низким, но в то же время таким приятным голосом. Парень не переставал поглаживать мне спину. — я рядом, поэтому ничего не бойся.       Наконец поднимаю на него свои глаза. Выглядел он весьма встревоженно и до неприличия хорошо для человека, который спал. Почему он так хорош?..       — Ты сказал мне про обряд, — будто в бреду произнёс я срывающимся голосом. — что я должен сделать?       — Давай, не будем об этом сейчас, — Хван провёл по своим волосам рукой, взъерошив их. Осматривает меня с ног до головы. — ты страдаешь. Я вижу это…       Мои руки начинают предательски дрожать и я стыдливо отдёргиваю вверх простынь.       — Хочешь поговорить об этом? — сочувственно улыбается и отбрасывает в сторону белую ткань, затем кладёт мои ноги на свои, притягивая к себе ближе. Хван «окольцовывает» руками мою талию.       — Эй, хён… не надо, — автоматически отодвигаюсь, но его хватка слишком сильная.       — Тебе неприятно? — брюнет помрачнел, оттягивая мою нижнюю губу указательным пальцем, — Я хочу, чтобы ты поделился со мной своей болью. Если не я выслушаю тебя, тогда кто? — он горько усмехается. Может, в нём говорит личная обида.       Когда его длинные пальцы начинают лезть мне под одежду, хватаю его за кисти, останавливая. И смотрю в глаза, которые меня давным давно пленили.       — Я сделал больно человеку, который этого не заслуживал, — тяжело сглатываю, чувствуя как слёзы сами подступают к моим глаза, но они смеют больше течь. — я не хочу, чтобы ты делал это, чтобы утешить или подбодрить. Я чувствую себя жалким.       Хёнджин медленно и послушно убирает руки и мне ничуть не легче. Только тяжелее на сердце, ведь я не могу впустить в него что-то помимо чувства вины. Возможно, до него дошло что то, что он пытается сделать очень опрометчиво и никак не поможет мне. Только усугубит проблему ещё больше и по нему было видно, что он этого никак не хотел.       — Что ты сделал? — Хван откидывается о стену. Я только сейчас заметил, что он сидит в одних спортивных штанах. — Ударил? Или может оскорбил? Нет же?! — тихо посмеивается, будто бы это всё не имело смысла, когда речь заходит обо мне.       Готов ли он услышать обо мне правду? Или же это я не не готов, сказать этого вслух? Будет ли он также спокоен и мил со мной после?       — Ты ведь «толкал» органы на чёрном рынке, разве нет?       Блять. Я не думал, что он воспримет шутку про украденные сердца в серьёз.       — Нет, просто ты воспринял всё буквально.       Он издал нервную усмешку, но, когда убедился в то, что я не шучу его лицо стало каменным, спрашивает:       — Так за что ты тогда сел?       Господи, прости…       — За убийство своей девушки.       Хёнджин недоумевающе повёл бровью. Кажется, он не поверил мне. От слова «совсем».       — С ума сойти… — ошеломлённо прошипел он. — мог бы и раньше об этом рассказать, мать твою! Мне знаешь ли хватало одного негодяя в этой камере. Себя.       — Значит тем более не стоило говорить, — ответил я. — ведь это было умышленно.       По его выражению лица было видно, как его это вывел его из себя, он почти был на гране того, чтобы заставить охранника вывести его из этой камеры и переселить, куда-нибудь в другое место.       — Разочарован? — спрашиваю я у него, пытаясь улыбнуться, что, кстати, выходит весьма болезненно.       — Ты, блять, издеваешься?! — чуть ли не срывается на крик, но все же сдерживаясь, переходит на шёпот Хван. — Я в шоке, вообще-то. Видит Бог, я сидел с ворами, мошенниками, даже с ебучими шизофрениками, но с убийцей никогда. Ты — первый.       — Приятно быть первым, хоть в чём-то… — отвечаю я с сарказмом, но выходит очень приторно и жалко. Пора привыкать к этому.       — Я разочарован, — потерпев переносицу, продолжает свою тираду Хёнджин. И мне становиться дико паршиво, когда он это сказал. И почему-то этих двух его слов хватило, чтобы сломаться. Нависает пауза, которое он прерывает вхождением туда сюда по камере. — разочарован, что прежде мне не посчастливилось встретить тебя намного раньше. Ты знал? Убийцы здесь авторитеты.       Мы начинаем тихо посмеиваться и вместо того, чтобы и дальше травить себя разговором, вставляем в уши по одному наушнику. Один для меня, другой для Хёнджина. И я начинаю осознавать. Хван тот человек, у которого есть всё для того, чтобы почувствовать себя во внешнем мире. В тайниках этого парня можно найти всё, что угодно.

***

      Я уже привык к тому, что могу передвигаться от звонка до звонка. Знаете, по сути очень стадное чувство. Тебя гоняют из одного помещения в другое. Всё рассчитано по часам. Мне просто нужно следовать за толпой. Неторопливо. И я приду туда, куда мне нужно. По крайней мере, к кому нужно.       — Чонин! — радостно голосит Сынмин и слабо улыбаюсь.       Последнее, что я вижу прежде чем упасть, то как Хёнджин смотрит в мою сторону. А в глазах страх и вина.       Сильная боль в затылке и я начинаю шипеть от боли, хватаясь за больное место. Подгибаю под себя ноги и замечаю чьи-то ноги возле себя. Агрессор пыхтит. То ли от злости, то ли от того, что выдохся и всё оттого, что несколько раз ударил меня ногой в живот. Я начинаю постанывать от боли.       Это — Хан Джисон?!       — Слышал ты теперь живёшь с моим парнем, — в глазах парня бушевала ярость и безумие. — тебе стоит знать о том, что трогать то, что принадлежит мне — не стоит, сукин ты сын!