something so right

Чжу Цзаньцзинь не любит людей. Нет, у него вполне хорошо получается с ними общаться, быть милым, очаровывать, но он никогда не испытывал никаких возвышенных чувств к кому бы то ни было. Животные и растения вызывают у него куда больше положительных эмоций: с ними интересно, весело, можно просто помолчать, можно тискать, можно часами протирать листья. С людьми же приходится все время разговаривать, находить общие темы, улыбаться. Ему не сложно, но он очень от этого устает. Поесть вкусную еду, посмотреть фильм, понаблюдать за поссумами — это ведь и есть счастье, наверняка. Все остальное: выматывающие тренировки, общение с людьми, съемки — нужно только для того, чтобы, насладившись шумом аплодисментов, прийти домой и заказать огромную порцию крабового карри, а потом обнять собак и завалиться в уютную постель. Ну, разве что еще спустить половину месячного заработка на новый халат от Армани. Чжу Цзаньцзинь не страдает от одиночества, Чжу Цзаньцзиню нравится его жизнь. А потом в ней появляется Лю Хайкуань. Вернее, Лю Хайкуань просто появляется, отдельно от его жизни — и это очень скоро становится проблемой. Цзаньцзинь сперва не может понять, что изменилось: они репетируют вместе, читают сценарий, пару раз ходят в кафе, где за тарелкой риса обсуждают взаимодействие их персонажей. Ничего из ряда вон выходящего. Но Цзаньцзинь сам предлагает задержаться подольше и приносит кофе. Сам коротко дотрагивается до чужих пальцев. Сам не замечает, как время переваливает за половину десятого. Сам ждет новой встречи. Сам смотрит на Лю Хайкуаня во все глаза, чувствуя как внутри что-то сжимается — болезненно и хорошо одновременно. Раньше Чжу Цзаньцзынь не влюблялся — неинтересно, скучно, неприятно. Да и не заставишь же себя, верно? Максимум, что он испытывал — это легкую приязнь к отдельным людям, с которыми Цзаньцзинь мог провести чуть больше времени, чем с остальными. Но то, что он испытывает сейчас, иначе как влюбленностью не назовешь. Цзаньцзинь приходит к этому выводу, когда ловит себя на просмотре видео с играющим на пианино Хайкуанем: тонкие длинные пальцы уверенно пробегают по клавишам, глаза полуприкрыты, лицо сосредоточено, губы плотно сжаты. Цзаньцзиню кажется, что это самое красивое зрелище, которое он когда-либо видел. Музыка льется из динамиков: приятная, ласкающая слух, живая, и Цзаньцзиню невыносимо хочется услышать ее вживую, здесь, в своем номере. Ему это просто необходимо. Иногда с Хайкуанем сложно: тот говорит невпопад, выпадает, отвлекается, проваливается куда-то в свои мысли и озвучивает такое... Цзаньцзиню требуется много времени, чтобы понять, что тот говорит все это не специально и без какого-либо умысла. Скорее всего, Хайкуань даже не задумывается о том, что какие-то из его слов могут звучать обидно, какие-то могут быть восприняты двусмысленно, а какие-то вообще лучше не произносить вслух. Чжу Цзаньцзинь понимает, что больше так не может, после одного из интервью — съемки в самом разгаре, у них остались две совместные сцены, у самого Цзаньцзиня еще две отдельные. Хайкуань сидит в лобби отеля — ровная спина, сложенные на коленях ладони, немного растерянная улыбка и чуть прищуренные от света камер глаза. Вообще Цзаньцзинь не должен здесь находиться, но он спустился, чтобы взять из бара приправы: в каждом номере есть оборудованная кухня, а сегодня ему хочется приготовить что-нибудь не из ассортимента доставки. Хайкуань отвечает на вопросы задумчиво, словно выпадая куда-то в свою реальность, и Чжу Цзаньцзиню еще никогда не было настолько интересно, что же в этой реальности происходит. Ходят слухи, что до начала съемок у Лю Хайкуаня было какое-то болезненное расставание. Слухам Чжу Цзаньцзинь верить не любит, но что еще может объяснить вот такое поведение? Либо влюбленность, либо страдания о ком-то. Наверное. Должно быть. Ему самому сложно судить о человеческой психике, учитывая, что опыта взаимодействия с другими людьми у него не так много — друзья да коллеги. Некоторые вопросы, которые задают журналисты, кажутся вполне безобидными, пока Цзаньцзинь не слышит ответы Лю Хайкуаня. Уши и щеки моментально краснеют: ему кажется, или Хайкуань только что сказал что-то об их тесном взаимодействии на съемках? Кто так вообще формулирует слова? Нет, определенно, с этим надо что-то делать: с такими интервью студия точно скоро начнет посылать предупреждения. Да и не в студии дело — самому себе-то можно признаться. А в том, что Чжу Цзаньцзынь окончательно запутался и ничего не понимает. Чжу Цзаньцзинь нетерпеливо дожидается, когда журналисты уходят: стоять прячась за колонной посреди лобби отеля — не самое приятное занятие. Хайкуань уже собирается подняться, когда Чжу Цзаньцзинь, все-таки решившись, срывается с места и ловит за руку, останавливая. — Что с тобой не так? У него в голосе возмущение, тревога, легкая злость — он не привык чувствовать себя вот так. Будь на месте Хайкуаня кто угодно другой, Цзаньцзинь уже высказал бы ему все, что думает о манере того разговаривать и вести себя. И еще много чего высказал бы — когда он злится, то за словом в карман не лезет. Но это Лю Хайкуань — и в этом самая большая проблема. Лю Хайкуань, который совершенно не понимает намеков. Цзаньцзинь знает, он пытался намекнуть на свою заинтересованность; не понимает двусмысленностей; не понимает даже практически прямого «посидишь со мной, пока я не усну?» Это злит и одновременно разжигает еще большее желание — добиться, забраться под кожу, в самое сердце, в мысли, просто понять, что в этой голове. И сделать так, чтобы отныне там был только сам Цзаньцзинь. — Извини? Хайкуань смотрит на него растерянно, виновато и непонимающе одновременно, и Цзаньцзинь вздыхает. Вот как с ним о чем-то говорить, когда он такой? Даже не спрашивает, что Цзаньцзинь здесь забыл и почему врывается в его личное пространство. Хочется забраться на колени и целовать, пробовать, касаться губами щек, скул, ресниц. Хочется попробовать его всего — ох уж эти сравнения с едой, наверное, Цзаньцзынь и правда немного... хм, одержим ей. Но Хайкуань кажется ему самым лучшим в мире блюдом, которого он еще никогда не пробовал и которым точно никогда не сможет насытиться. Цзаньцзинь отпускает руку Лю Хайкуаня и прохаживается вдоль диванчиков. Как и всегда, когда нервничает, энергии слишком много — лихорадочно-хаотичной, которую некуда девать, кроме как двигаться и много говорить. Впрочем, что сейчас сказать, он не знает. Признаться в любви? Ха! Во-первых, Хайкуань вполне может не понять, в каком смысле, что это значит, и так далее и так далее. Во-вторых, может у него вообще кто-то есть — откуда Цзаньцзиню знать, слухам верить, что ли? В-третьих, Хайкуань вообще вполне может оказаться натуралом — это самый вероятный вариант, учитывая, что Цзаньцзинь не знает лично практически никого, кто тоже был бы... не таким. Да и сказать что-то подобное кому-то, значит поставить крест на карьере — а учитывая, как Хайкуань мелет языком, он может сболтнуть лишнее, даже не поняв, что говорит. — Ничего. Я просто... ты голодный? Кажется, это передается по воздуху. Лю Хайкуань смотрит на него удивленно, а потом медленно кивает, будто не уверен в своем выборе. Цзаньцзинь сбегает в свой номер. Следующие несколько минут состоят исключительно из автоматических действий: подняться на лифте, зайти в обволакивающую тишину номера, отдышаться. Почему он вот так распсиховался? Не первый же раз Лю Хайкуань говорит в интервью что-то двусмысленное. Цзаньцзинь проходит в небольшую кухню, все так же на автомате, и начинает методично нарезать овощи. Помидоры, морковь, кабачки, лотос — на этом список овощей в его небольшом холодильнике заканчивается. Для человека, который так сильно любит есть, Цзаньцзинь совершенно не умеет готовить. Вернее нет, не так. Он вполне прилично справляется с приготовлением еды для собак, но вот стоит начать готовить что-то для себя — и на кухне случается небольшой апокалипсис. Как будто с ним самим что-то не так. Мысли скачут, пока Чжу Цзаньцзинь бездумно бросает в сковороду нарезанные овощи. На вторую конфорку ставит греться воду для лапши. Должно получиться что-то приличное. Ах, да, и побольше приправ, зря он за ними ходил, что ли. Интересно, Хайкуань обиделся на его слова? И, если да, то стоит ли извиниться перед ним? В конце концов, тот не виноват, что у Цзаньцзиня взыграли какие-то несвоевременные чувства. Если бы не это, ему не было бы никакого дела до того, как Хайкуань ведет себя на интервью, что он там рассказывает — остальные же только посмеиваются привычно, им нормально. Но каждое неосторожно сказанное слово, каждая отсылка к отношениям их персонажей, каждая отсылка к самому Цзаньцзиню вызывает в нем слишком сильную бурю эмоций. Да, было куда легче, когда ему нравились только собачки да рыбки. Он задумывается так глубоко, что не слышит ни шипения воды, ни торопливых шагов за спиной, и непонимающе моргает, когда Хайкуань распахивает окно и снимает с печки выкипевшую воду. В кухне стоит дымовая завеса, и Цзаньцзинь несколько раз кашляет, отчаянно желая провалиться под землю. Отлично накормил ужином. Вот почему, стоит в кого-то влюбиться, как сразу начинаешь вести себя по-идиотски? Вопрос риторический, учитывая, что сравнивать ему не с чем. — Ты в порядке? Цзаньцзинь? У тебя дверь была не заперта и так сильно пахло дымом... У Лю Хайкуаня обеспокоенный голос, и теплые пальцы, касающиеся плеч, ощущаются даже сквозь футболку. Цзаньцзинь делает несколько медленных вдохов, морщась, а потом кивает едва-едва, стараясь поменьше двигаться — вдруг прикосновение продлится дольше? Хайкуань высокий, гораздо выше него, и наклоняется, чтобы вглядеться в глаза, убедиться, что все хорошо. Его лицо оказывается так близко, даже почти тянуться не надо, и почему-то невозможно что-то сказать или взгляд отвести. Красивый. Невозможно красивый, с этими его тонкими, четко очерченными губами, длинными ресницами, светлой кожей и острыми скулами, с виднеющимися в вороте рубашке ключицами — прямо на уровне губ. Цзаньцзиню нужно всего лишь преодолеть несколько разделяющих их сантиметров — и под губами горячая мягкая кожа, пульсирующая сумасшедше-быстро вена, короткий удивленный выдох. Он прикусывает зубами ключицу, немного неуверенно касается языком и замирает — как будто не только он сам, но и все вокруг. Страшно поднять взгляд и посмотреть. Хайкуань, конечно, не будет злиться — Хайкуань, кажется, вообще не умеет это делать, по крайней мере, не в случае с Чжу Цзаньцзинем. Но вот посмотреть разочарованно — может, Чжу Цзаньцзинь видел, как тот смотрит иногда на людей: сквозь землю провалиться хочется от этого мягкого осуждающего взгляда. Поэтому он смотрит на ключицу — на коже, влажно блестящей от слюны, уже проявляется красноватая отметина, интересно, скоро ли сойдет? А потом теплые пальцы касаются его подбородка, все-таки заставляя поднять голову, и Цзаньцзинь жмурится — ну как ребенок, ему даже самому стыдно за это, но открыть глаза кажется выше его сил. Чжу Цзаньцзинь чувствует дыхание на своем лице, уверенные пальцы все еще трогают подбородок, скулу — не поглаживая, скорее, просто касаясь. Ну вот что он молчит??? — Цзаньцзинь? У Хайкуаня тихий голос, вопросительный, мягкий, такой, от которого у Цзаньцзиня каждый раз мозг начинает плавиться. Слишком интимный. Он молчит, жмурится изо всех сил, словно это хоть как-то поможет, а лучше бы сразу извинился — и он уже даже начинает что-то говорить, когда чужие сухие губы накрывают его рот. Хайкуань целует его, и Цзаньцзинь распахивает глаза, пытается сфокусироваться на чужом лице — слишком близко, так, как уже давно хотелось; можно рассмотреть каждую небольшую морщинку, каждую подрагивающую ресницу, каждую родинку. Он запоздало понимает, что стоит столбом, даже не отвечая на поцелуй, и отчаянно вцепляется в плечи Хайкуаня, когда тот уже начинает отстраняться. Тянется за его губами, обводит их языком, лижет, толкается внутрь — хочется всего и сразу, и больше: провести языком по кромке зубов, столкнуться с чужим, влажным и шероховатым языком, простонать глухо и прижаться теснее, когда понимает, что ноги не держат. Они разрывают поцелуй одновременно и дышат тяжело, как после пробежки. Цзаньцзинь все-таки решается посмотреть — и дыхание сбивается, замирает где-то в груди вместе с каким-то новым огромным чувством, которого он раньше еще не испытывал. Если последние несколько месяцев он думал, что влюблен в Хайкуаня, то, пожалуй, только сейчас он эту влюбленность ощутил — всем телом, каждой клеточкой. У Лю Хайкуаня потемневшие губы, припухшие от поцелуев и блестящие от слюны; глаза темные, с огромными зрачками — таких он еще не видел у обычно сдержанного А-Куаня; на щеках румянец, а на ключице в вороте рубашки все еще алеющий след от зубов. — Я хотел... — Давай я приготовлю... Они говорят одновременно, и оба умолкают, глядя друг на друга. Больше всего Цзаньцзиню хочется понять, что творится в этой красивой голове, о чем Хайкуань думает, почему поцеловал его. Но как у него спросить, вот так в лоб? — Ты очень красивый. Я таких как ты не встречал еще. Неожиданно говорит Хайкуань, и у Чжу Цзаньцзиня пол под ногами покачивается. Или покачивается он сам? Это... это так похоже на признание или это и есть признание — длинная рефлекторная дуга, чтоб ее, а еще сложности перевода с хайкуаньского на человеческий. Он смотрит, открывает рот, подбирает слова, а потом улыбается — и повисает на шее Хайкуаня, встав на цыпочки, утыкаясь носом в шею. И шепчет, сбивчиво, чувствуя, как теплые ладони прижимаются к его спине, гладят осторожно, будто он стеклянный. — Таких как я? Я, когда на тебя смотрю, А-Куань, я себя совсем обычным чувствую, даже нет — никаким, как бы ни старался, как бы из кожи вон ни лез, чтобы лучше, чтобы ты восхитился. А ты стоишь красивый как с обложки журнала, смотришь всегда так... молча, странно, говоришь что-то, и я думаю — что он за человек вообще такой невозможный? Дыхание кончается, и Цзаньцзинь умолкает — вот не хотел же так, хотел — осторожно, прощупать почву, не говорить о своих чувствах. Но сейчас это кажется единственно верным, по-другому Хайкуань не поймет, надо прямо — в конце концов, Хайкуань сам всегда озвучивает все прямо, пусть и странно подобранными словами. Значит, надо подбирать за двоих, пробовать — он же никогда раньше не говорил ничего подобного, некому было, не хотелось. — Я об этом поцелуе, знаешь, сколько думал уже? Ну, может не именно о таком, я о разных думал, но в реальности все лучше. Ладони Хайкуаня останавливаются на его пояснице, и Цзаньцзинь шумно выдыхает в горячую кожу на шее, ждет какого-то ответа. А потом его живот громко урчит. И еще раз. Хайкуань смеется, отстраняет осторожно — и приподнимает за бедра, усаживает на стул, коротко целует в край губ. Выражение его лица — восторженное, задумчивое, радостное, Цзаньцзиню очень хочется запомнить каждую из этих эмоций, отпечатать их в памяти. — Сначала еда. Я тебя покормлю, а потом можем поговорить. Или не говорить, если захочешь. Чжу Цзаньцзинь кивает, облизывает губы и добавляет, укладывая голову на скрещенные на столе ладони: — Только куда-то в этот план еще нужно уместить кормление зверушек. *** После еды — и как у Хайкуаня получается такой вкусный крабовый карри? — и часа возни с животными: покормить собак, покормить поссумов, убрать за собаками, расчесать собак, они, наконец, остаются предоставлены друг другу. Цзаньцзинь забирается на колени к Лю Хайкуаню, устраивается удобнее, хитро улыбаясь, когда тот выдыхает, и его щеки снова алеют. Наверное, не самая удобная поза для разговоров, но Цзаньцзиню хочется чувствовать его кожу, касаться, прижиматься теснее — он так долго ждал, когда будет можно, хотя и всерьез не верил, что когда-нибудь так будет, что сейчас сдерживаться слишком сложно. — Не уверен, что знаю, как быть в отношениях. Хайкуань говорит первым, почему-то даже не предполагая, что этот поцелуй мог ничего и не значить, и Цзаньцзинь снова не понимает, как работает его голова. Неужели там все вот так — просто? Или наоборот, слишком запутанные и сложные выводы? — Я тоже. Я никогда... в общем, у меня никогда их не было. Это звучит лучше, чем сказать что-то вроде «я девственник, потому что до тебя люди меня вообще мало интересовали». Никогда не было отношений — это и правда, и звучит вполне логично. Куда там с их ритмом жизни заводить отношения. Лю Хайкуань кивает, поднимает руку, проводит кончиками пальцев по губам — и Цзаньцзинь прихватывает их, тянет в рот даже до того, как успевает подумать. Разговору это вряд ли поспособствует, но пальцы Хайкуаня — это что-то, чего нельзя не касаться. Он лижет подушечки пальцев, проводит языком по всей длине, по костяшкам, посасывает, влажно причмокивая, и недовольно выдыхает, когда Хайкуань все-таки убирает пальцы, смотрит несколько секунд на то, как ниточка слюны тянется за ними от губ Цзаньцзиня, а потом вытирает их о салфетку. — Прости, это моя вина, я тебя отвлек. Голос у Хайкуаня хриплый, возбужденный — и Цзаньцзинь ерзает, стонет на выдохе, чувствуя как собственное возбуждение поднимается изнутри, заставляет дыхание сбиваться, а кожу — гореть от желания прикосновений. — Все в порядке. Его собственный голос такой же, густо пропитанный желанием, и Цзаньцзинь уже тянется за поцелуем, когда ладони Хайкуаня ложатся ему на плечи, останавливая. Ну что не так-то? Да, они не договорили, но всего лишь один поцелуй, сам же хочет! — Цзаньцзинь. Я... думаю, нам стоит не торопиться. Если ты сейчас меня поцелуешь, я вряд ли смогу остановиться, и мы зайдем дальше, чем... Чжу Цзаньцзинь хлопает глазами. Ну невозможный же! Как Лю Хайкуань умудряется быть таким — джентльменом, рассудительным, сдержанным. И одновременно неловким, не контролирующим свои слова, смущенным. И при всем при этом — невыносимо красивым и сексуальным. Столько всего в одном человеке — не многовато ли? Обида поднимается внутри — и так же быстро гаснет, когда Цзаньцзинь ловит чужой взгляд. Невозможно обижаться на кого-то, кто смотрит вот так. Но он все-таки не может не спросить: — Это не потому, что ты не хочешь? Цзаньцзинь краснеет, но смотрит — из-под ресниц, кусая губы. Еще несколько часов назад он даже мысли не допускал, что Хайкуань может его хотеть, а сейчас думать об обратном кажется невыносимым. Лю Хайкуань выглядит таким удивленным, что это почти смешно; качает головой, тянется к Чжу Цзаньцзиню сам и все-таки сдается, целует — так, что все мысли испаряются, а кожа горит и покрывается мурашками. Так, что не остается никаких сомнений в том, что — хочет. Цзаньцзинь стонет в его рот, приглушенно, отрывисто, и едва не хнычет, когда поцелуй заканчивается. Он не уверен, что когда-то так сильно чего-то хотел, до плывущего зрения, до болезненного стояка — только от поцелуев и собственных мыслей. — Я хочу. Очень. Просто не так быстро. Ты... ты заслуживаешь большего. Я хочу, чтобы ты был уверен в том, что хочешь этого. Со мной. Чжу Цзаньцзинь смеется. Трясет головой, растрепывая волосы, а потом легко спрыгивает на пол. Шов на джинсах неприятно трет напряженный член, но сейчас все равно. Хайкуань... такой Хайкуань, и от осознания этого — что Лю Хайкуань не изменился вдруг от его признания, — становится легче. Становится правильно. — Тогда выметайся, пока я что-нибудь не сделал. И, А-Куань, я тоже очень хочу. С тобой. *** Когда Хайкуань уходит — поспешно вызывая такси, чтобы добраться до места его сегодняшней репетиции, коротко целуя на прощание и обещая написать как доедет, — Чжу Цзаньцзинь валится на кровать. Мысли путаются, хочется не то танцевать от восторга, не то тихонько скулить, но еще больше хочется прикосновений. Он расстегивает джинсы, приподнимает бедра, приспуская ткань до колен, и обхватывает себя у основания, сжимает, стонет в голос. Тянет ладонь ко рту, вылизывая быстрыми размашистыми движениями, вспоминая как язык Хайкуаня скользил по его собственному. Стоит так, что член едва не касается живота, потяжелевший и чувствительный, подрагивающий от холодного воздуха. Цзаньцзинь проводит влажными от слюны пальцами по головке, трет небольшое отверстие на самом кончике, чуть цепляет ногтем — от этого все тело сводит сладкой судорогой. Он проводит ладонью ниже по стволу, гладит поджимающиеся яички, перебирает в пальцах с нажимом, разводит колени шире, давая себе лучший доступ. В дверь звонят, и Чжу Цзаньцзинь не сразу понимает, что это звенит не у него в ушах. Звонок настойчиво повторяется, раз, другой — с губ срывается несколько весьма сомнительных выражений, а потом Цзаньцзинь с трудом встает, едва-едва умудряясь застегнуть джинсы. Кого еще принесло? Доставка? Уборка номера? Родители решили навестить? Внутри все сводит от болезненного возбуждения, от желания кончить и еще от раздражения, что его прервали. Он распахивает дверь, не глядя в глазок, и выдыхает, глядя на удивленно смотрящего на него Хайкуаня. М-да, наверное он сейчас еще то зрелище собой представляет: волосы растрепались, щеки красные, губы искусаны, а джинсы в паху натянуты так, что точно не оставляют места для воображения. — Я забыл у тебя телефон. Ты... я помешал? Хайкуань оглядывает его с головы до ног, так жарко, что если бы у Цзаньцзиня уже не стоял, то сейчас точно встал бы. Вот и как с ним таким сдерживаться? Даже подрочить нормально не получается. — О. Я не заметил, прости. Проходи. Цзаньцзынь делает шаг в сторону, пропуская Хайкуаня в номер, тот проходит сразу в кухню и возвращается спустя полминуты, помахивая телефоном. Цзаньцзынь только и может, что пялиться на его длинные пальцы — он помнит, как они ощущались в его рту, как приятно было касаться их языком, вылизывать, слушать тихие выдохи удовольствия. — А-Цзынь? Голос Хайкуаня раздается так близко, что Чжу Цзаньцзинь вздрагивает от неожиданности. Неужели успел так сильно выпасть в свои мысли? — Ты такой красивый сейчас. И не только сейчас, просто... таким я тебя еще не видел. Цзаньцзинь вскидывает на него взгляд — а потом Хайкуань прижимает его к стене всем телом, целует, накрывает его губы своими, раскрывает, толкается языком внутрь, вылизывая, поглаживая, так невозможно-дразняще, что Цзаньцзинь только жалобно стонет в его рот. Он первый отстраняется, отшатывается, едва не прикладываясь затылком о стену, и смотрит снизу вверх, вцепляясь в предплечья, потираясь пахом о чужое бедро. — Если ты сейчас посмеешь уйти... Хайкуань смеется, хрипло и как-то немного обреченно, трясет головой, прежде чем наклониться ниже, и шепчет прямо в ухо — так, что кожа покрывается мурашками от горячего дыхания: — Как я от такого тебя уйду куда-то? А потом его ладонь ложится на пах Цзаньцзиня, и тот смотрит вниз, не может не смотреть: проворные длинные пальцы расстегивают молнию, тянут ткань вниз, обнажая напряженный член с покрасневшей влажной головкой. Цзаньцзинь стонет, расставляет ноги шире, насколько позволяют стянутые до бедер джинсы, толкается в чужую ладонь. И смотрит, захлебываясь от возбуждения, теряясь в ощущениях — одного этого зрелища хватило бы для самого крышесносного оргазма: пальцы, обхватывающие его, поглаживающие уверенно и сильно, большой палец обводит головку, трет, растирает выступившую смазку по всему стволу. Цзаньцзинь кончает слишком быстро — и слишком ярко, стонет надрывно в голос, вздрагивает всем телом, вжимается в Хайкуаня, не заботясь о том, что пачкает его своей спермой. Сильные руки подхватывают его, не давая упасть, и Цзаньцзинь позволяет себе полностью расслабиться, растечься лужицей удовольствия, краем сознания отмечая, что его куда-то несут. Спустя минуту он оказывается в собственной постели, а Хайкуань, улыбаясь, смотрит на него сверху вниз подернутыми дымкой возбуждения глазами. — Ты в порядке? Цзаньцзинь не уверен, что сможет сейчас составлять из звуков слова, поэтому только кивает, а потом тянется к Хайкуаню, тянет его к себе, заставляя упереться одним коленом в кровать. Приподнимается, чувствуя, как все мышцы дрожат от недавнего оргазма, перекатывается на живот, трется щекой о пах Хайкуаня. Он не уверен, что именно собирается сейчас сделать. В конце концов, это совсем за гранью их договоренности о том, чтобы не торопиться. К тому же, он никогда не делал раньше ничего подобного, и еще — внутри проскальзывает беспокойство о том, не посчитает ли Хайкуань его слишком... развратным? Доступным? Черт знает каким еще? Хайкуань не двигается, словно и не дышит даже, и Цзаньцзинь приподнимает голову, все-таки заставляет себя спросить, касаясь губами ткани его брюк, натянувшейся в паху. — Можно? Пожалуйста? Пальцы Хайкуаня, все еще испачканные его спермой, — и как только умудрился не обтереть об одежду пока нёс — касаются щеки, губ, оставляя влажные разводы. А потом Лю Хайкуань хрипло выдыхает. — Да. Цзаньцзинь расстегивает его брюки трясущимися руками, тянет вниз, спускает с бедер до лодыжек вместе с бельем, ждет, пока Хайкуань переступит через них, оставаясь только в рубашке. Это выглядит... слишком хорошо. Цзаньцзинь чувствует вспышку возбуждения, острого, яркого, словно не было сумасшедшего оргазма несколько минут назад. Но невозможно не возбуждаться, не хотеть, глядя на вот такого Хайкуаня — полуобнаженного, с длинными — бесконечными — ногами, со стоящим потемневшим членом с крупной головкой, с острыми косточками на бедрах, едва прикрытыми краем рубашки. Цзаньцзиню хочется всего. Хочется отсасывать Хайкуаню, чтобы тот стонал в голос, сам выбирал темп, сам толкался ему в горло — Цзаньцзинь не уверен, как глубоко он может взять, но он будет очень стараться. Хочется ощутить его в себе, быть заполненным до предела, чтобы мышцы растягивались, впуская его до самого основания, так, чтобы даже руку между телами не просунуть. Пальцы Хайкуаня вплетаются в его волосы, не прижимая, не надавливая, просто гладят затылок, и Цзаньцзинь решается — тянется ближе сам, обхватывает губами головку, пробует. Вкус странный, непривычный, и ему хочется еще — он берет глубже, давится немного, но продолжает посасывать, вылизывать, сжимает губы плотнее и мысленно ликует, когда слышит срывающиеся стоны. Он поднимает взгляд на Хайкуаня — и едва не кончает прямо так, просто потеревшись членом о простыни, потому что зрелище настолько невыносимо охуенное, что даже слова только нецензурные в голове остаются. Губы Хайкуаня распахнуты от жарких низких стонов, зрачки хлещут чернотой в радужку, взгляд поплывший и расфокусированный, щеки покраснели. Цзаньцзиню кажется, что он не видел в своей жизни ничего красивее. Он чувствует, как Хайкуань сам начинает толкаться бедрами, все еще сдерживаясь, но его движения становятся рваными и быстрыми, и Цзаньцзинь сжимает губы плотнее, лижет, сосет, чуть цепляет зубами. И отстраняется в самый последний момент, придерживает ладонью, гладит, дрочит, подставляет губы — и жмурится, когда Хайкуань кончает, выплескиваясь ему на лицо, на губы, на шею. Это странно, но не неприятно, и Цзаньцзинь продолжает поглаживать уже обмякающий член, лижет его коротко, а потом валится на постель, обхватывая себя, даже не задумываясь о том, как это выглядит и как быстро они перешли от «не торопиться» к «я отсосал тебе, а теперь лежу перепачканный твоей спермой и дрочу, пока ты смотришь». Ему хватает пары движений — и мир снова взрывается оргазмом, когда Хайкуань накрывает его пальцы своими, а горячий влажный язык скользит по его губам, слизывая вязкие белые капли. Потом Хайкуань валится на постель рядом с ним, дышит часто и хрипло, и неожиданно так же хрипло смеется. — М? Цзаньцзинь все еще чувствует смесь удовольствия, усталости, восторга — слишком много эмоций и чувств, чтобы пытаться в них разобраться прямо сейчас. — Прости. Я не хотел смеяться. Просто я сам говорил о том, чтобы подождать, но когда увидел тебя... Наверное я с ума сошел, раз позволил себе. Цзаньцзинь трясет головой, подбирается ближе, устраиваясь щекой на горячем влажном плече — им обоим нужно в душ, переодеться и подумать о том, что сейчас произошло и что это будет значить для них обоих и для развития их отношений. Отношений — слово все еще непривычное, странное, немного пугающее, но Цзаньцзиню очень хочется попробовать. Нет, не так — ему нужно. Быть рядом, прикасаться, слышать приятный хриплый смех, даже звучащий невпопад с происходящим. — Тогда я тоже сошел. Полежишь со мной еще пару минут, ладно? Он чувствует как Хайкуань кивает и касается губами его макушки, а потом прикрывает глаза. Всего пару минут. Потом — душ, может быть разговоры, может быть — уютное молчание. Еще лучше, конечно, уютное молчание и еда — или просто еда, под разговоры. Цзаньцзинь чувствует себя неожиданно голодным — впрочем, еда это его личный способ расслабиться, успокоиться, поразмышлять о чем-то. Хотя, он, кажется, нашел для себя кое-что, что нравится ему куда больше, чем еда.