Цепи и поцелуи

Вокруг вода песок и камни, И время меряя глотками, И всех вокруг, как ветром сдуло, Нас, как магнитом притянуло

Ваня никому не принадлежит. Ему хочется и нравится так думать, и он ведет себя, как кот, который гуляет сам по себе. Захочет — придет, захочет — уйдет. На Нору Спасскую работает, потому что он так решил. К Азамату приходит, когда ему вздумается. И потом расхристанный и зацелованный на смятых простынях рядом с ним лежит, потому что сам так захотел. Сегодня захотел, завтра — нет. Абрамов все решает сам и никому не принадлежит.

Мы странно оказались рядом, Приняв одну микстуру с ядом. Теперь мы принимаем виски, И в голове смешались мысли

Азамат за свою жизнь достаточно навлюблялся и созрел любить. Так, чтоб навсегда. Под луной ничто не вечно, но попробовать стоит. Азамат не помнит, когда он это решить успел: до того, как Эмир привел Ваню в его клуб на одну из игр, или уже после бутылки виски на двоих, под «Сплин» и карточные фокусы в кабинете у Азамата (где-то месяцы напролет простаивала пустая квартира с панорамными окнами во всю гостиную и с видом на город, на который Азамат посмотрел-то всего дважды: когда принимал ремонт и когда перевозил вещи. Оказалось, что если спишь один — то все равно, где спать). Странный был вечер. Трюк с загаданной картой не получился у Азамата впервые за пять лет, а Ваня неожиданно вцепился в лацканы его пиджака и полез целоваться, мокро, с языком, лихорадочно дыша ему в рот, как будто боялся передумать. Как будто хорошо ему было, что ви́ски держит мысли в узде и путает их, что они до него не доберутся по крайней мере в ту же секунду, когда он к чужим обветренным губам прижимается неловко. А потом он просто испугался (что такого его не полюбят), отпрянул ошалело и сбежал. Ваня с крепким алкоголем не дружит, это очевидно. На это Азамат и поделил, устало потер глаза и зажевал неудавшуюся дружбу лимонным кругляшком. Он поделил, но в остаток ушла мысль, что Ваня умный. Ваня разберется. И дал всему этому неудавшемуся неделю. Через неделю сам бы его нашел. А Ваня взял и объявился на шестой день. Захотел — и пришел. Сам.

Хочу уснуть и не проснуться, Уйти в моря и не вернуться. Или вернуться только вместе, С тобой так много интересней

Ваня всегда появляется чуть раньше, чем загадывает Азамат. И в жизни его он появился раньше, чем Азамат успел наделать всяких глупостей. Давно уже был пройден тот этап, когда все бралось наскоком и с улыбочкой. И однажды прямо во время особенно крупной игры Азамату вдруг стало страшно. Страшно от понимания того, что ничего в этой жизни не бывает и не может быть постоянным. Любая опора рано или поздно обваливается прямо под тобой, и ты ломаешься вместе с ней. Вопрос только в том, что доломает тебя окончательно.

С тобой так много интересного Вокруг совсем не тесно, Без площадей вокзалов, станций, Без этих всех цивилизаций

Ваня позволяет себя любить, потому что если его вдруг разлюбят, то вроде как будет не больно. Как можно бросить того, кто тебе не принадлежит? Вот Ваня и не принадлежит никому (ему хочется и нравится так думать). Любовь и доверие ослепляют. Безопаснее — когда доверяются тебе и любят тебя, а ты пользуешься. Так поступают коты, так поступает Абрамов. Так поступает тот, кто одинок и боится своего одиночества. Они друг для друга начались с нулевой точки отсчета, и делить им нечего, и театр устраивать незачем, и самое время играть в откровенность за откровенность. Но Ваня как будто не понимает, чего еще Азамат хочет от него: «Я и так только с тобой сплю. Этого мало?». Этого мало. Этого чертовски мало и никогда уже не будет достаточно.

Нам больше ничего не нужно, От виски кружит, кружит, кружит. С тобой мне больше здесь не тесно, И ковш на небе стал на место

— Ты можешь остаться. — Да я и не собирался в два ночи куда-то нестись. — Я имею в виду, со мной остаться, Вань. — Да я и так с тобой, Аза. — Я о другом. — Я понял, о чем ты. Но разве это так важно сейчас? Это что-то изменит между нами? — Да. Да, черт возьми! Изменит. Мне это важно, Вань. Мне важно знать, что ты видишь нас вместе и завтра, и послезавтра, и через два года. Даже если так не будет на самом деле, но я буду знать, что ты допускаешь эту мысль хотя бы сейчас… — У меня такая работа, Аза, что хотел бы я для начала знать, что проснусь завтра без пули во лбу, а ты просишь сказать, что будет через два года… — Прикрываться работой — это так низко, Абрамов. Котов ночью в дождь не выгоняют, а к утру уже наберется перечень причин оставить все, как есть. Но Азамат устал и уходит сам. Никто за ним не бежит. Никто его не останавливает. Делить больше не на что. А в остаток все равно уходит слишком многое. И Азамату остается воспитывать. Ванина самость у него в печени сидит, а она и так, бедная, еле справляется. Он делает себе зарубку в уме: две недели. Ванька гордый, сам не придет. Но Азамат себе цену знает, поэтому две недели — не раньше. А потом напивается и на пятые сутки вваливается к нему под вечер. Выходит, грош ему цена. Но ведь они не на поминках, чтобы дни считать. Ваня не носит галстуки — это же прошлый век. Азамат не носит галстуки, потому что неудобно и вычурно. Шея у Вани точеная, как у женщин: широкая ладонь Азамата обхватывает почти половину ее диаметра. Большой и указательный пальцы сдавливают мышцы под челюстью. Ваня замирает, широко распахнув светлые глаза. Азамат чувствует, как нервно дергается кадык под ладонью и как бешено пульсирует жилка под большим пальцем. Давит сильнее. Чужие обветренные губы раскрываются, оголяя белые зубы. Ваня моргает часто-часто, но руки его висят вдоль тела, будто обездвиженные. Он не сопротивляется и молчит. Азамат обмирает: испугал. И следом другая мысль, неожиданная и волнующая: он ждет, что будет дальше. Хочет знать, что будет дальше. — Как же ты меня бесишь, Абрамов, — шепчет беззлобно в чужие губы и впечатывает податливое тело в стену, так что Ваня ударяется затылком, но терпеливо молчит. Молчит и наблюдает. Азамата трясет от алкоголя, возбуждения и перманентной раздраженности. — Я заебался все усложнять, Вань. Я, блять, ненавижу усложнять элементарные вещи, Вань. Пальцы сильнее вдавливаются в чужую шею. Ваня всхлипывает и шумно тянет ртом воздух. Азамат убирает руку с его шеи и отступает на шаг. — Что теперь будет делать наш гордый Ванечка? По морде съездит? Наорет и выставит за дверь? Ваня молчит, трет шею и часто-часто дышит. А потом молча опускается перед Азаматом на колени и начинает расстегивать ремень на его дорогущих брюках. И смотрит, смотрит снизу вверх, дьявольски-невинно хлопая длинными ресницами. Рывком стягивает вниз брюки и боксеры, трется носом о низ живота, большим пальцем размазывает выступившую смазку на головке. Азамата мажет от такого Абрамова. Азамат влюблен в него до смерти, и не знает, как еще этому кретину объяснить такую незамысловатую материю. Он еле на ногах стоит, но тянется к Ваниному лицу с платком, чтобы стереть тому с уголков губ слюну и сперму. — Вань, я просто очень… — И я, Аза, и я. Давай, что ли, съедемся уже, как нормальные люди. Я в клубе ночевать не буду. Даже с тобой.