What Ever Happened to Martin Berrote

      Серхио потащил Андреса в Мадрид, после — в Толедо. Объяснение деталей плана заняло порядочно времени. Так что надо было переделать всё в следующем году. К маю они собрали команду — отбросов и отморозков, но всё же команду. Так Серхио стал Профессором, а Андрес — Берлином.       Андрес вёл себя так же, как и всегда, не очень примерно, но типично для себя, разбрасываясь возмутительными комментариями, высмеивая всех, и в принципе был невыносим. Однако Серхио приглядывал за ним, очень опасаясь его нестабильности. Он с осторожностью наблюдал за тем, как он отделяется, задумавшись над чем-то, или замечал, что он недостаточно ест. Он слышал его шаги ночью, когда не мог уснуть. Поэтому он иногда заходил к нему, чтобы обсудить важные детали.       Одним туманным воскресным утром за завтраком он просто решил сделать это, потому что Андрес выглядел отстранённым, и так как позже у них было запланировано важное занятие, Серхио не мог допустить этого.       Он проскользнул в его комнату и нахмурился, обнаружив её пустой. Он выглянул в окно и увидел брата там, на заднем дворе, вместе с Москвой, Денвером, Хельсинки и Осло. Они играли в футбол, Андрес выглядел забавно в своём чёрном костюме, наблюдая за ними и иногда пиная им мяч, будучи при этом в своих парадных туфлях.       Серхио улыбнулся и уже было собрался уходить, но заметил скетчбук Андреса на столе. То, что Серхио собрался сделать, было вторжением в личную жизнь, но, даже с учётом этого, ему было плевать.       Он начал перелистывать страницы, улыбаясь, когда видел свои портреты, портреты Найроби, Хельсинки, Денвера. Один из набросков занимал целых две страницы: на нём они все сидели за столом, смеялись и выпивали. Это было так… душевно. Он чуть не закрыл скетчбук, когда заметил кое-что. На рисунке между ним и Найроби сидел Мартин, улыбающийся и размашисто жестикулирующий руками. Серхио почувствовал, как дыхание застревает в горле, когда он заметил то, что было неразборчиво нацарапано на странице: Палермо. ¿Lo sabes porque forra las carpetas con mi nombre?       Он закрыл скетчбук и вышел из комнаты.       Андрес хотел, чтобы Серхио пообещал, что свалит, если что-то пойдёт не так, но Серхио так не мог. Они сидели вместе у камина, сжигая старые фотографии, документы и наброски. — Нам надо думать о настоящем, — сказал Серхио и Андрес вздохнул, — а не о прошлом. Пожалуйста, сосредоточься, думал он, пожалуйста, не делай глупостей.       В итоге они оба натворили глупостей, которые едва не стоили им жизни.       Прежде чем покинуть Европу, Серхио совершил самую опасную ошибку, хорошо представляя её последствия. Дать Ракель свои координаты было лотереей с примерно шестидесяти процентным шансом выигрыша. А самое главное, ему было всё равно на свою безопасность. Он просто хотел, чтобы она была рядом с ним несмотря ни на что.       Он признался во всём Андресу перед тем, как их пути разделились, и его брат смотрел на него, сохраняя невозмутимое выражение лица, но Серхио мог видеть закипающий в нём гнев. — Ты — придурок, — бросил он и впервые в жизни Серхио мог понять Мартина, а не Андреса.       Вот кое-что о жизни: она продолжается. Иногда, пережив что-то ужасное, ты думаешь: я никогда не смогу забыть это. И ты не можешь, на самом деле не можешь, ты всегда отыщешь это и вытянешь из своей памяти. Однако, если сперва тебе не нужно это искать, оно всегда там, это призрак, который преследует тебя на каждом шагу. То потом, лёжа в кровати, ты с удивлением понимаешь, а ведь я не думал об этом целый день. И потом ты думаешь об этом снова. А дня через два — нет. В конце концов, ты не думаешь об этом, ну, только если намерено.       Кроме тех редких случаев, когда Андрес приходил к нему, Серхио не думал о Мартине вообще. Он был в прошлом. А его брат не мог с этим смириться — пусть. Сможет, но в своё время.       Серхио был счастлив со своей маленькой семьёй, с Ракель, в их прекрасном доме.       Честно, он не удивился, когда случилось несчастье. И не удивился, что это было связано с Токио.       Первым, с кем он связался до того, как прибыла виновница, был, конечно же, Андрес. — Боже, Боже, — закатил глаза он, — Токио и Рио сотворили херню. Они должны были позволить мне пристрелить беднягу, чтобы не мучился слишком сильно. — Прекрати валять дурака. У нас нет выбора. — Какого ещё выбора? — нахмурился Андрес, пристально рассматривая свой бокал с вином. — План ограбления Банка Испании.       Бокал в его руке хрустнул. — Почему твой брат выглядит так, будто его вот-вот стошнит? — поинтересовалась Ракель, прильнув к Серхио за завтраком, — я думала, он — полубог, разве полубог не должен быть сильнее простых смертных?       Он усмехнулся, прислонив свой лоб к её лбу. — Не, серьёзно. Разве ограбления это не его страсть? — Это так, — медленно отозвался Серхио, — просто именно это ему не очень нравится. — Я думала, это его план. — Был его. Но потом ему пришлось… Оставить то, что он сам же создал.       Он говорил явно не о плане. Ракель вопросительно подняла бровь. — Я думаю, тут что-то большее. И смысла спрашивать нет, верно?       Серхио медленно выдохнул и покачал головой. Он посмотрел на Андреса, который слушал что-то, о чём рассказывала Найроби, но выглядел при этом отсутствующим. Отстранённым. Как будто был где-то не здесь.       Монастырь был таким же, как и пять лет назад — одинокое здание из камня на краю обрыва. От этого вида Серхио передёрнуло, но он сделал решительное лицо и выбрался из машины. Он оглянулся на Андреса, мужчина коротко кивнул в ответ с напряжённым нечитаемым выражением.       Серхио развернулся к команде, когда они вошли внутрь. — Можете осмотреться здесь. Нам нужно кое-что собрать, так что встретимся в часовне в конце коридора через полчаса.       Все согласились и разбрелись. Серхио ловко схватил Андреса за ворот пальто, прежде чем тот ускользнул. Андрес оскалился. — Ладно, — буркнул он, они достали ключ из шкафчика Андреса и направились к комнате Мартина.       Какое-то время они стояли напротив двери. — Просто, блять, открой её, — прошептал Андрес, — не надо раздувать из этого невесть что.       Серхио повернул ключ в замке и он щёлкнул. Он толкнул дверь и, конечно, обнаружил всё именно таким, каким это и оставил: коробки с проектами, документами и папками, аккуратно распределёнными тетрадями и одеждой, по-прежнему висящей в открытом шкафу. Серхио взглянул на Андреса и обнаружил его смотрящим на пару элегантных чёрных оксфордов. Мужчины молчали. — Хочешь осмотреться? — осмелившись, спросил он шёпотом.       Настрой Андреса тут же изменился. — Мы, блять, что, в Горбатой горе? Иди нахуй, — ядовито прошипел он.       И, схватив первую попавшуюся коробку, вышел из комнаты и отправился в часовню.       Они подготовили всё к их первому официальному уроку, остальные начали медленно подтягиваться в часовню, ставшую их классом. Серхио никак не мог отвести глаз от того места, где когда-то была кровь. Он отдёрнул себя.       Ещё до того, как они заняли места, Богота посмотрел на Андреса, Серхио и Марселя. — А где низенький гей? — спросил он.       У Серхио чуть инфаркт не случился, но его спас Хельсинки, который тут же включился в разговор. — Кто-то сказал «низенький гей»? — поинтересовался он, вытащив изо рта леденец и все разразились смехом. Ну, почти все. — Давайте… Давайте просто начнём, — Серхио прочистил горло, пытаясь посмотреть на брата, когда тот встал рядом.       После урока они собрались в столовой и снова у Серхио не было аппетита. Но он был очень благодарен команде за их шутки и истории, успешно отвлекающие внимание от воспоминаний. До тех пор, пока Найроби и Ракель не переглянулись и под локти не отвели его к окну. Ракель выглядела заинтересовано, а Найроби — взволнованно. — Кого убил Берлин? — Серхио почувствовал как от его, прежде улыбающегося лица, отлила кровь.       Найроби и Ракель ахнули, не ожидав такой реакции. — Нет. — Вот именно, что нет! — отрезал он, мотая головой и стараясь говорить как можно тише, — в смысле, никого. В смысле… Да о чём вы вообще говорите? — О могиле, — драматично прошептала Найроби, приподняв брови, — брошенной и с маленьким, самодельным, унылым крестом.       Ракель ничего не сказала, а лишь наблюдала за тем, как её возлюбленный забеспокоился сильнее. Серхио зажмурился. — Это… Долгая история, — произнёс он, — о которой вам лучше не спрашивать Берлина. Просто… Проявите уважение, пожалуйста.       Он открыл глаза, чтобы посмотреть, что Найроби смущённо смотрит на него. Он сделал умоляющий взгляд и та кивнула, медленно отступая. Серхио неровно выдохнул. Рука Ракель опустилась на его плечо, большим пальцем успокаивающе вычерчивала круги на его напряжённых руках.       Ракель выждала несколько дней, прежде чем снова затронуть эту тему и Серхио был благодарен за передышку. Она сделала это поздним вечером, когда всё было спокойно и тихо, когда медленно таяли свечи. — Кто там похоронен? — просто спросила она и села на кровать рядом с ним, взяв его руку в свои. — Друг Андреса, — тихо ответил он, потирая висок. — И твой тоже?       Он промедлил. — Я не знаю, — наконец-то сказал он, пожав плечами, — разве то, что ты кого-то хоронил, делает этого человека твоим другом? — Не думаю, — спокойно и успокаивающе произнесла она.       Серхио сгорбился. — Я не знаю, любил я его, или нет. Он был опасен и непредсказуем, но… Андрес ведь такой же. В Монетном дворе он это только доказал. Но я всё равно люблю его. Понимаешь, это был… Это Мартин, ему в голову пришла идея ограбления Банка и он работал над ней с Андресом. Они много лет были знакомы, он был гениальным инженером, они придумали, как попасть внутрь, как расплавить золото. Но в плане было так много дыр, что я не мог… Я боялся за своего брата. На самом деле. И поэтому сказал ему забыть об этом, я убедил его, что мой план был лучше. Я не думал о боли, которую причиню Мартину. Ни секунды. Видишь ли, он был влюблён в Андреса. И я об этом знал. Я об этом знал, но всё равно поступил так, как поступил.       Он прикусил язык и отвернулся. Ракель, не перебивая, слушала, а когда заговорила, то выбирала осторожные и безобидные слова. — Он убил себя, да?       Серхио кивнул. — Мне пришлось хоронить его, потому что Андрес тогда вёл себя, как сволочь.       Ракель хмыкнула и прильнула к нему. — В это я могу поверить.       Они сидели в тишине. Серхио склонил голову, а Ракель мягко поглаживала пальцами основание его шеи. Она наклонилась, чтобы поцеловать это место. — Берлин. Должно быть, он трудно это переживает. То есть, я не говорю, что ты поступил правильно, но ты не должен себя винить, — задумчиво сказала она, подбородком упираясь в его плечо.       Серхио знал, что это не его вина, не совсем. Свои грехи он пытался искупить тем, что позаботился о теле Мартина. Но опять же, после этого он исчез. Он пытался забыть. Это ощущалось так нечестно, что у него есть Ракель, такая замечательная, обнимающая его, тёплая, живая, утешающая.       И когда она целовала его, он думал о том, как рот Мартина заполняется землёй. — На могилку сходить не собираешься? — А ты ходил? — А я его убивал? — А я? — Ну, вроде того. — Не помню, чтобы нажимал на курок.       Говорить с Андресом было хуже, чем с ребёнком. Так что Серхио не стал продолжать.       Позже тем же вечером он пошёл туда один. Он удивился, увидев Хельсинки, стоящего там над убого выглядящим крестом. Под которым теперь горела одинокая свечка.       Могила была покрыта травой и сорняками. Пять лет. — Это ты зажёг? — спросил он, уже свыкнувшись с теснотой в горле.       Хельсинки кивнул, еле заметно пожав плечами. Серхио удивляло то, насколько мягким человеком тот был, каким маленьким он мог выглядеть, хотя его фигура была прямо противоположной. — Зачем? — На память. — Ты даже не знал его. — Его? — переспросил Хельсинки, — того пропавшего низенького гея, да?       Серхио посмотрел на него. — Да. Почему ты здесь? — Профессор. Почему смерть причиняет так много боли? — спросил он, развернувшись.       Серхио поправил очки. — Ну… — он прочистил горло, — зависит от того, во что ты веришь, она может быть положить конец всему. Или же, конец нашему существованию в этом мире. Но по любому из определений, смерть — это конец жизни. — Да, — Хельсинки кивнул, — но что это значит для нас? Для тех, кто… Для тех, кто жив?       Серхио думал о своих отце и матери, об Осло и Москве, о Мартине, или, как назвал его Андрес, Палермо, который уже никогда не сможет примерить на себя ни этот псевдоним, ни маску Дали. Серхио сам отказал ему в этом праве. — Это значит, — начал он, а слова на языке были густые и липкие, как кровь, — что ты не увидишь их. И не услышишь. Ничего им больше не скажешь. И больше ничего для них не сможешь сделать.       Хельсинки кивнул и слегка улыбнулся. — Кое-что для них сделать можно, — медленно произнёс он, придавая словам вес, желая, чтобы Серхио его понял, — ты можешь помнить. Ты можешь зажечь свечу. И тогда все смогут увидеть… Что кто-то помнит. Это единственное, что мы можем сделать для умерших.       Серхио взглянул на огонёк. — Я не знал его, — продолжил Хельсинки, — но это место выглядело очень печально. Очень одиноко.       С этими словами он похлопал Серхио по плечу и ушёл. Серхио остался, стараясь вспомнить широкую улыбку Мартина, как кадр из фильма. Он с удивлением понял, что с грустью улыбается. Может, хотя бы немного он любил этого человека.       Когда он вернулся в монастырь, было уже совершенно темно и он столкнулся с Андресом, стоящим у задней двери, прислонившись к косяку, и пристально глядя на мерцающий в дали огонёк. — Лучше убери её, — ледяным тоном сказал он.       Но прежде, чем Серхио успел ответить, Андрес развернулся на каблуках и ушёл.