What Ever Happened to Martin Berrote

      Дни растягивались в недели. Они были заняты подготовкой и напряжение, казалось, нарастало с каждым часом. И Серхио ждал, что что-то произойдёт.       И в один день оно произошло, когда после урока все разошлись, но Найроби, полная решительности, осталась, глядя на Серхио и Андреса. — У тебя возникли вопросы? — спросил Серхио, нервно улыбнувшись. — Да, — ответила она, вынув что-то из кармана и швырнув это на стол, — кто, блять, такой, Мартин Берроти?       Серхио опустил взгляд. Каким-то образом Найроби раздобыла старый паспорт Мартина. Что означало… — Ты вломилась в его комнату, дрянь, — протянул Андрес, щуря глаза, — в эту комнату было запрещено заходить. Она не просто так была закрыта. — А почему тогда? — Найроби демонстративно наклонила голову, — это какая-то херня из ужастиков. Тут у нас запертая комната, заброшенная могила, а мы продолжаем слышать шаги по ночам. Денвер из-за этого с ума сходит. — Найроби, послушай, мы не можем… — попытался начать Серхио, но она тут же покачала головой. — И не надо. Большую часть я уже знаю, — выпалила она и начала загибать пальцы, — если паспорт не поддельный, то его звали Мартин. Фото в паспорте? Это точно он, потому что я видела фотографию в его комнате, там были он и ты, Берлин, но значительно моложе, так что, должно быть, вы знали друг друга долгое время.       Губы Андреса были так плотно сжаты, что побелели. И, честно, Серхио переживал за Найроби, но её было не остановить. — Богота, похоже, тоже его знал, так что я спросила. Он сказал, что пересекался с ним на твоей пятой свадьбе. Он сказал, Мартин жил здесь, что очевидно, потому что его вещи всё ещё тут. А его наброски? Модели? Механизмы? Это ведь он придумал, как попасть внутрь, да? И шлюз был его идеей. А вы — два, — она недоверчиво усмехнулась, — два уёбка даже никакой благодарности не выказали. Его здесь нет, но есть его вещи и могила. Так что я хочу знать, как он умер?       Руки Серхио затряслись, потому что Найроби была права, Мартин стал тайной, лишившись всего, что у него было — а что сделали они? Использовали его идеи, его — Серхио пришлось это признать — его гениальные идеи, даже не упомянув ни разу его имени. Они забрали у него это, когда он был жив, а сейчас вырвали план из его холодных мёртвых рук. Он похоронил его, да, он поступил правильно. Но что за похороны это были, думал он, живо вспоминая, как тело, завёрнутое в белую простыню, упало на влажную землю.       В реальность он вернулся, когда услышал смех Андреса. — Думаешь, ты такая умная, — прошипел он и Серхио увидел, как тот заставляет себя изобразить спокойствие, элегантную усталость и безразличие, — думаешь, разнюхала какую-то преступную тайну, м? Увы, дорогая, реальность настолько жалкая, что тебя это разочарует.       Найроби смотрела на него, хмурясь — та херня, которую он скажет, её не заденет. — Он был отчаянно и омерзительно влюблён в меня, как видишь. Однако, когда в плане обнаружились некоторые… Ах, недостатки, главным из которых стала любовь, мне пришлось избавиться от него. Бедняга, — он сложил губы в сочувственной усмешке, — он это не очень хорошо принял. Напился и продырявил себе башку.       Серхио смотрел в пол. Они ведь были в той же самой комнате, это было неправильно… Найроби вздохнула. — Как ты смеешь… — Хватит, хотя бы на секунду прекрати строить из себя няньку. Да если бы он был здесь, — Андрес улыбнулся, и было в этой улыбке что-то искреннее, — ты бы возненавидела его. Знаешь, каким он был? Печальным и гадким куском дерьма. То, во что он превратился благодаря нашему дорогому Профессору, было жертвой, принесённой ради плана, ради моих и твоих славы и благ. — Единственный кусок дерьма здесь, это ты, — бросила она, — ты сказал, он любил тебя, а ты? Ты использовал его, а затем вышвырнул. Это так ты с друзьями поступаешь? Рада знать, что если я умру, ты никогда не вспомнишь обо мне. Ты — бессердечный. — В отношениях, — начал Андрес медленно, его голос сочился ядовитым гневом, — всегда есть любимый и любящий. Любящий — преданный, страстный, настоящий романтик. А любимый, в свою очередь, просто наслаждается тем, что ему поклоняются. И, должно быть, ты думаешь, что быть любимым легко, но это совсем не так — нравится тебе, или нет, но в твоих руках находится сердце любящего, за которое ты в ответе, за эту маленькую, хрупкую, одержимую романтикой штучку.       Он взглянул на Серхио и ухмыльнулся. — А одна из главных черт романтики… самоубийство.       Ублюдок.       Серхио в тот момент потерял самообладание, взвыв, он схватил Андреса за основание шеи, заставляя того склониться, и вытолкал его из часовни, Андрес разбрасывался проклятиями, а Найроби пыталась их звать.       Он потащил своего брата прочь из монастыря, прямиком к могиле Мартина, там он поставил его на колени.       Пальцы Андреса впились в землю, когда он упал. С широко открытыми глазами он посмотрел на Серхио. — И что именно, — выплюнул он, — ты хочешь, чтобы я здесь сделал? — Без понятия, сделай хоть что-нибудь, — Серхио смотрел на него сверху вниз, — я не идиот, я же вижу, что ты не в порядке, кроме того, ты ему должен. Плачь, кричи, реви белугой, похуй. Но ты должен отпустить это.       Андрес усмехнулся и Серхио чудом удержался, чтобы не ударить его.       Это было хорошим решением, потому Андрес наконец-то покачал головой и опустил глаза. Медленно поднёс руки к земле и, несмотря на холод и влажность грязи, вырвал пучок травы. Затем наклонился, его спина изогнулась так, как изгибаются спины диких животных, его лицо застыло в дюйме от поверхности. Шокированный Серхио смотрел, как его брат, элегантный и всегда такой чистюля, прижимается в поцелуе к земле, его рот приоткрыт, веки подрагивали. После он повернул голову и прижался щекой к могиле. Открыл глаза и посмотрел на Серхио. Выглядел он безумно, дико, непредсказуемо. Грязные губы делали его похожим на мертвеца. — Какого хрена? — тихо спросил Серхио. — Это то, что я дал ему на прощание в последний раз. Можешь себе такое представить, поцелуй смерти? — задыхаясь, засмеялся он и от этого звука Серхио передёрнуло, — я недооценил его, мой дорогой брат. — Я не… Я не понимаю.       Андрес ещё раз погладил землю, прежде чем подняться на ноги. — Давай. Я объясню, если это то, чего ты действительно хочешь.       Они устроились в комнате Андреса, тот налил Серхио красного вина в бокал, перед тем, как взял свой и устроился на шезлонге. В тусклом свете он включил проигрыватель, зазвучало классическое танго. А Серхио удивился, каким черезчур вычурным, нелепым сверх меры драматичным может быть его брат, даже собираясь обсудить нечто трагичное и болезненно печальное. — И что, по-твоему, мне с ним делать сейчас, а? — Андрес глубоко вздохнул, — выкопать его скелет, надеясь, что на нём не осталось плоти, которой могут попировать черви, положить его в свою кровать, и, может, поспать наконец-то? Или разломать его кости и сделать себе из них корону, чтобы носить потом? Ах, любимый, хозяин жизни и смерти.       Андрес оскалился. По выражению его лица можно было понять, что в его голове не было ни единой разумной мысли. Он обезумел, как Ахилл, как Макбет, как Раскольников. — Тебе следует проявить чёртово уважение. Ты жесток, — пробормотал Серхио, отворачиваясь. — Я — жесток? Как на счёт того что, сука, судьба жестока, м? Предполагалось, что я проживу года три. Однако прошло пять, а симптомы не ухудшаются. Вот и карма. Он разлагается в земле, а я живу и дышу назло всем приговорам. Кстати, ему было бы плевать на уважение. Кости — всего лишь кости, Серхио. А мёртвое тело — гниль. — Ты притворяешься, будто его никогда не существовало. Ты отказываешь ему в праве быть… Оплаканным.       Андрес рассмеялся. — Но ты ведь меня насквозь видишь, да? По крайней мере, хотя бы немного. Правда в том, что он повсюду, Серхио. Краем глаза я продолжаю видеть его, не как страшного духа из детских рассказов, я вижу его там, где он должен был быть. Где-то рядом.       Серхио покачал головой, поднялся и начал шагами мерить комнату. — Я всё ещё не понимаю, Андрес… Что ты наговорил ему? — он остановился так внезапно, что часть вина пролилась на пол, — той ночью. Что произошло?       Андрес растянулся ещё сильнее в предвкушении. Он прижал к щеке прохладное стекло бокала. — Мой дорогой брат, у меня была прекрасная идея. Я дал ему то, чего он хотел — поцелуй, признание в любви, обещание… И оставил его с этим. Полного надежд и, в тоже время, лишённого их, связанного со мной навеки, потому что он бы никак не смог пережить это. Он был моим. Ну, почти, — он рассмеялся снова, сложив пальцы так, что между большим и указательным осталось немного пространства, — Casi. Я думал, я поставил ему шах и мат, но этот невыносимый говнюк обыграл меня в моей же игре. — Игре? — повторил Серхио.       Он почувствовал, что силы его покидают, что ему нужно присесть. — Да, hermanito, игры власти. Он победил! И сейчас я — тот, кто привязан, кто застрял, кто заперт, пока он… Он и нигде, и везде, да даже в воздухе, которым я дышу. Даже когда я закрываю глаза, — произнёс он и улыбнулся очень мягко, — я вижу Мартина.       Это был первый раз за пять лет, когда Серхио услышал, как Андрес назвал имя, и назвал его с такой нежностью и страстью, что в это едва верилось. — Только посмотри на меня, я уничтожен, в хорошем смысле! — очередной смешок, — он сумел сделать то, чего никто никогда не делал, чтобы уничтожить меня, полностью меня сломать, низвести к боли в груди, потому что всё, о чём я могу думать, связано с ним, и с тем, что я с ним больше никогда не буду.       Серхио медленно поднялся и сел рядом с братом. Поставил бокал, который и так угрожал выпасть из рук, а после осторожно уложил голову Андреса на свои колени, вытирая его влажные щёки, потому что во время своей речи и приступов безумного смеха он расплакался. — Я был так зол, что придушил бы его, если бы в его теле остался дух, — усмехаясь сквозь слёзы сказал Андрес, — но я прощаю его, маленькое умное создание, как мне на него злиться, когда он такой — был таким — умным, гадким, таким совершенным. — Совершенным, — вторил он, — Ты сказал… Признание, поцелуй… Андрес, звучало так, будто ты действительно любил его.       Андрес продолжал лежать на шезлонге, его грудную клетку сотряс очередной приступ смеха. — Я и был… Я и сейчас. Я мог лишь посмотреть — и он бы понял. Я мог лишь щёлкнуть пальцами — и он бы был здесь тут как тут. Я бы мог повалить его — и он бы целовал мои туфли, всегда так жадно, так передано, любяще. — Это не любовь, — прошептал Серхио, — это безумие. — Н-е-е, ты не понимаешь, — простонал Андрес, зажмуривая глаза, — конечно, это безумие, но есть кое-что большее, чем его голос, когда он пел, его прикосновения, взгляд его глаз, его вкус… И когда я подумал, что я его использовал до конца, когда я подумал, что ему больше нечего мне дать, он отдал свою жизнь.       Серхио почувствовал, как его руки дрожат в волосах Андреса, он пытался понять смысл его слов, но не мог. — Он отдал мне свою жизнь и теперь я остался ни с чем.       Его слова сбивали с толку, смесь пошлости и жестокости, замаскированная под романтику, но, в таком случае, Серхио знает наверняка две вещи: первая, Мартин любил Андреса, вторая, он никогда не видел Андреса… Таким. — Я пуст, — выдохнул он.       Он засмеялся, качая головой, зажмуривая глаза. Затем свернулся калачиком и его затрясло от всхлипов, а Серхио обнимал его, поражаясь каждой волне чистой, разрушающей, сводящей с ума печали.       На следующий день, полусонный и отчаянно нуждающийся в сахаре и кофеине Серхио вполз на кухню. Потянувшись к холодильнику, он заметил на двери то, чего там не было раньше, фотография, о которой говорила Найроби, на которой были Андрес и Мартин. Старое и выцветшее фото, на котором те двое были значительно моложе, их волосы были длиннее и растрёпанные, их руки вокруг друг друга, они оба скалились на камеру, как хищники. Она была прикреплена к поверхности магнитом-открывалкой с панорамой Палермо, который Мартин когда-то купил, чтобы, куда бы его не затащил Андрес, с ним всегда была частичка его любимого города.       Серхио осмотрелся и вздохнул, когда заметил Андреса и Найроби, сидящих за столом, его брат, очевидно, с похмелья и уставший, но спокойный, осторожно безразличный, попивающий свой кофе; женщина сидела рядом с ним, молчала и слегка хмурилась. Она подняла глаза на Серхио, перевела взгляд на фотографию на холодильнике, затем обратно и едва заметно кивнула ему; неплохо.