Всё будет по-другому 3

uni автор
Реклама:
Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Jojo no Kimyou na Bouken

Пэйринг и персонажи:
Дио Брандо, Джонатан Джостар, Джордж Джостар
Рейтинг:
R
Размер:
планируется Миди, написано 12 страниц, 1 часть
Статус:
в процессе
Метки: Character study Hurt/Comfort Драма Насилие Открытый финал Элементы мистики Элементы слэша Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Описание:
Ничего подобного Дио не воображал даже в самых мрачных своих фантазиях. Его организм дал какой-то фатальный сбой, и теперь он в физической зависимости от Джостаров.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Дио и ДжоДжо по 15-16 лет.

Фик полностью написан. В нём будет три части.

Всё, что у тебя есть

24 мая 2020, 00:55
Дио останавливается в коридоре, сгибаясь чуть ли не пополам. В глазах темно, дыхание сбилось. — Вы в порядке? — вопрошает подлетевший дворецкий, — Вам помочь? Через силу взгляд фокусируется сначала на его жалкой физиономии, потом на собственных руках, обхвативших грудную клетку так отчаянно, будто ему туда врезали с ноги. — Не беспокойтесь, — Дио распрямляется и внутренне кривится от отвращения к самому себе: безобразно обмяк и скорчился, — Я в полном порядке. Дворецкий, похоже, так не думает. Он смотрит с волнением на посиневшие губы Дио, на тёмный румянец на его щеках. — Через полчаса ужин, — сообщает он. Дио на мгновение сжимает зубы: вот ведь чёрт, ему не хочется есть, не хочется никого видеть и слышать. Почему он непременно должен там присутствовать каждый поганый день? Вести слащавые беседы с недоумком ДжоДжо и его нелепым отцом. — Спасибо большое, — отвечает он, — я обязательно буду. Его раздражает всё. Особенно яркий закатный свет, льющийся в окна. Руки оледенели, кожа будто истончилась. — Дио! ДжоДжо в него едва не врезается. Мчался вниз по лестнице, будто за ним гонятся. У Дио дрожат губы от злости. В таком состоянии пугающе трудно контролировать свои эмоции. — Смотреть перед собой — очень важный навык, — улыбается он, брезгливо отстраняя ДжоДжо со своего пути, — Ты чуть с ног меня не сбил. — Прости, пожалуйста, — тот гладит его плечо, отчего по телу бежит ещё больше ледяных мурашек. — Ты только пришёл? Опять гулял весь вечер с теми девочками? ДжоДжо смотрит безмятежно и весело. Лучше бы не одобрял его распутства. Лучше бы припомнил, как он поступил с «той девочкой» Эриной, и взбесился, чем этот простодушный взгляд. Никогда не завистливый, никогда не осуждающий. — Угадал, — Дио из последних сил кривит рот в улыбке. — Было небольшое свидание. — Хорошо прошло? — уточняет ДжоДжо, и Дио чувствует, как внутри него что-то нервно дёргается. Что он имеет в виду под «хорошо прошло»? Полюбовались ли они пейзажем? Подержались ли за руки? Вырезали свои имена в сердечке на дереве? ДжоДжо, ты в свои годы вообще в курсе, чем на самом деле занимаются с женщинами? Впрочем, ответ очевиден. Был бы в курсе, не спрашивал бы о моих свиданиях, тебе бы совести не хватило, отстающий ты в развитии кусок дерьма! Единственное, что спасает Дио от произнесения этих слов — приступ кашля, причём унять его не получается, он бьёт по лёгким, заставляя сгибаться, неловко шарить по карманам в поисках платка, прижимать его к лицу, виновато улыбаться встревоженным глазам напротив. — Дио, — весёлость ДжоДжо как рукой сняло, — ты выглядишь неважно. Последние дни тебе нездоровится. Может… — Лёгкая простуда, — перебивает его Дио, содрогаясь от одной только мысли о заботе и любви, которые ДжоДжо может опрокинуть на «больного сводного братика», — Не о чем переживать. Увидимся за ужином! Он взбегает по лестнице прежде, чем ДжоДжо успевает сказать ещё хоть что-нибудь. В комнате душно, а может, холодно, и кашель чёртов не унимается. Кровать призывно ощерилась, но если Дио ляжет в неё, наверняка, сегодня больше не поднимется. Да что с ним такое? Он ослабляет воротник, расстёгивает жилет. У него никогда не болят ни зубы, ни голова, ничего, на что жалуется изнеженная аристократия. Там, откуда он родом, или умираешь во младенчестве, или становишься неуязвим. Пару дней назад с ним что-то случилось: замёрз или под дождь попал, он не помнит, не привык обращать внимание на подобное. С тех пор ему как-то не по себе. — Дио! ДжоДжо стучится в дверь, очень хочется сказать ему, чтоб проваливал, но кашель не даёт продохнуть, от него сводит мышцы пресса, в нём тонут даже собственные мысли. — Я не расслышал, позволяешь ли ты войти, извини меня, — ДжоДжо стоит прямо перед ним. — Хотел спросить: может, тебе прилечь? Я попрошу, чтобы тебе подали ужин в комнату. Да чего ты пристал? Почему именно сейчас? Дио смотрит на него, но в перерывах между кашлем не получается даже благодушную мину скорчить. — Позволь мне, — ДжоДжо так близко льнёт, что тело отстраняться не успевает. Я не позволю, чего бы ты ни просил, хочет сказать Дио, но уже поздно. Ладонь ДжоДжо вспрыгивает ему на щёку, а затем спешно ползёт на лоб. — У тебя жар, — ДжоДжо смотрит с тем же неприятным волнением, что и дворецкий несколько минут назад. — Сильный. Тебе нужно прилечь. Прошу тебя. И без тебя знаю, мысленно шипит Дио, пока проворные руки стягивают с него отяжелевшую одежду. Знаю, но не могу до конца поверить. Нелепо, но я, кажется, не разбираюсь в том, что происходит со мной. — Ты так не любишь никого беспокоить, — укоризненно ворчит ДжоДжо, когда кровать уже сомкнулась над Дио и негреющее одеяло удушающе обняло грудную клетку. — Довёл себя до жуткой лихорадки. — ДжоДжо… — Дио ловит его оголённое запястье, — Спасибо. Ты очень добр ко мне. — Брось, — ДжоДжо жмёт плечами. — Ты моя семья, и я позабочусь о тебе. Отдыхай. Я скоро вернусь. Дио смыкает веки под убаюкивающий ритм удаляющихся шагов. Но покой его длится недолго. Закатное солнце режет даже закрытые глаза. Дио хочет так зашторить окна, чтобы непроницаемостью не уступали бетонным стенам. Вот только он не может встать. Тело сделалось неподъёмным и как будто неуправляемым. Каждый вздох даётся с трудом сквозь боль. Ладно, успокаивает себя Дио, минут через пять стемнеет. Это вынужденность смиренно чего-то ждать и заставляет осознать своё положение. Оно хуже некуда. Почему-то к такому Дио не готовился даже в самых мрачных своих фантазиях. Его организм дал какой-то фатальный сбой, и теперь он в физической зависимости от Джостаров. Помочь с лечением или просто покормить его — их милость, которая будет литься на него липкой слизью, пока он не поправится или не умрёт в этой проклятой постели. И даже, когда всё закончится («Чем закончится?» — нервно вопрошает малодушная частица его сознания), он будет навсегда унижен этой подачкой. Бедный маленький сирота, которого лелеяли и выхаживали. Он просыпается, когда за окном темно. В комнате дрожит маленький светильник. На прикроватной тумбочке возникли графин с водой, стакан и какие-то склянки. Сброшенную одежду, похоже, убрали в шкаф. Прислуга заходила, соображает Дио. Попытка приподняться отнимает возмутительно много сил. Кашель, которым он давится, может, наверное, встряхнуть весь дом. ДжоДжо входит в комнату с подносом, аккуратно присаживается на край кровати. — Мы послали за доктором. Обычно он не ездит так поздно, но мы очень попросили. — Будет неловко, когда он скажет, что это завтра пройдёт, — кривит губы Дио. Он понимает, что выдаёт желаемое за действительное. Ему очень плохо. Он не помнит, чтобы когда-нибудь так болел. Разве что в глубоком детстве, ещё при матери. Наверное, она смотрела на него этими же глазами, ласковыми и подбадривающими, скрывающими в глубине мучительное волнение. Дио мотает головой, отбрасывая внезапную тоску. Не смей раскисать и скучать по матери. — Мне нравится твой настрой, — улыбается ДжоДжо, — Тебе суп специальный сварили. Ещё тёплый. Он протягивает миску с дымящейся жижей. — Может, я бифштекс хотел, — хмурится Дио, не в силах сдержать капризного тона в голосе. ДжоДжо вскакивает с постели. — Я сейчас попрошу!.. — Просто шутка. На самом деле я ничего не хочу. Извинись за меня на кухне. Дурачина, он буквально на всё ради меня готов, думает Дио со смесью отвращения и ужаса, и медленно сползает обратно в лежачее положение. — Нет, — внезапно встряхивает его ДжоДжо, — нужно поесть. Питание важно для восстановления. Как этот недоумок смеет заставлять его делать то, чего он не хочет? Голова идёт кругом. Энергии спорить нет, куда уж там до сопротивления. Что, эта жижа правда вернёт силы злиться? Он берёт в руки тарелку. — Извини, веду себя как ребёнок. — Это нормально, — заверяет ДжоДжо. — В болезни у нас портится характер. Не стыдись. Я всё понимаю. Жижа на вкус совершенно чудовищная. После двух ложек Дио готов поклясться, что с ней что-то не так, пусть он и не знаток больничных бульонов. — Пожалуй, на этом всё, — он возвращает миску на прикроватную тумбочку. ДжоДжо пару секунд задумчиво молчит, но затем вдруг упрямо сводит брови. — Еще пару ложечек, ладно? Ты совсем ничего не съел. Ложка тычется ему в губы, в зубы. Да, именно этого Дио и опасался. ДжоДжо очень хочется поиграть в заботливого братика. Ему прежде не выпадала такая возможность. Ни тему сложную объяснить, ни приём боевой показать, ни поддержать в трудную минуту. Теперь, когда Дио официально в положении больного, ДжоДжо проявит всю свою дурь. — Я же сказал… больше не буду. Пока он произносит это, уже проглатывает две ложки. Тело идёт дрожью от ярости. Ещё немного, и он врежет ДжоДжо из самых последних сил, он уже вскидывает руку… — Мальчики, — в комнату заглядывает Джордж Джостар. ДжоДжо раболепно к нему оборачивается. Дио вдруг приходит в голову беспомощная идея — со слезами в голосе закричать: «Он меня заставляет есть! Скажите ему!..» Он ненавидит выглядеть смешным даже в своей голове, но похоже, всё стремительнее теряет контроль над разумом. Попытка заговорить оборачивается судорожным кашлем и отражается трагической тревогой на лице Джостара Старшего. — Дио, мне так жаль. Как ты себя чувствуешь? Он подходит всё ближе, Дио выставляет руку перед собой. — Не надо. Это наверняка заразно, а у вас плохое здоровье. Не хочу, чтобы вы болели, да и ДжоДжо тоже. — Не волнуйся за меня! — тотчас отзывается ДжоДжо. Сколько раз за сегодняшний вечер они попросили друг друга не волноваться, не беспокоиться и не тревожиться? У Дио желудок сводит от всей этой тошнотворной приторности. Из дрожи бросает в жар. Голова разрывается до звона в ушах, комната кружится, будто он жутко пьян. — Доктор уже едет, — сообщает Джордж Джостар. — Мы можем что-нибудь сделать для тебя сейчас? «Оставить в покое!» — мысленно орёт Дио, но в уважительной форме никак не сформулирует. Его отвлекает тошнота. В самом деле, будто пьян. Предметы поплыли, звуки давят. — Я всё пытаюсь уговорить его поесть, но… Ложка снова возле его лица. Господи, пусть это окажется просто ночным кошмаром. Дио может только отворачиваться. При старшем Джостаре не имеет права ни врезать ДжоДжо, ни выругаться. Никогда ему не было так плохо и так беспомощно, а то, что вот-вот с ним произойдёт, окончательно уничтожит его гордость. — Не заставляй! — одёргивает Джордж Джостар. ДжоДжо послушно отстраняется, Дио кое-как свешивается с кровати, но всё равно уже поздно. Содержимое его желудка льётся прямиком ДжоДжо под ноги на глазах у старшего Джостара. В этот миг Дио думает, что убьёт их намного раньше, чем запланировал. В этот миг он не против умереть сам. Происходящее дальше он не готов ни видеть, ни слышать, но сознание не оставляет его, так что он сталкивается лицом к лицу с виноватыми причитаниями ДжоДжо и сочувственными охами Джорджа Джостара. Почему-то на последнего он злится куда сильнее. Он теряет к нему последнюю снисходительность. Будь он, Дио, на месте Джостара, он бы выбросил за порог это зловонное тело, а не звал бы горничную, чтобы сменить бельё. Почему, даже видя Дио в таком состоянии, он лишь гладит его по голове, и нет в нём ни капли брезгливости, раздражения или лицемерия? Почему, почему? Дио было бы легче, если бы его избили. — Почему, — шепчет он ссохшимися губами, — вы, мистер Джостар, это делаете? Я же вам даже не настоящий сын. Рискуя всем, он выходит из своей роли, роняет маску и просит о том же Джостара. Но тот, похоже, не оценил жеста. Вытаращился и качает головой. — Дио, что ты такое говоришь? — Прости его, отец, — тараторит ДжоДжо. — Ему так плохо. Он не понимает… Дио отворачивается к стене. Лихорадка принимает его в долгожданные объятия. На какое-то время не остаётся совсем ничего, Дио не помнит даже о собственном существовании. Размытыми кадрами отпечатывается в памяти визит доктора. Вот он приподнимает его на постели, долго тыкает в грудь, выстукивает, выслушивает. Дио разрешает всё это делать, потому что тело — не его, потому что его вообще здесь нет. Доктор говорит: болезнь, мол, может отступить или осложниться, надо наблюдать. Просит удвоенный гонорар за такой поздний вызов. После этого на голове появляется мокрое полотенце. Дио боится, что оно вырвет его из забытья, и отшвыривает его в другой угол комнаты. Через пару минут оно возвращается на место, но Дио уже об этом не знает. Тьма над его разумом смыкается крепче.

***

Джонатан этой ночью заснуть не может. Думал читать, но и читать не может. Ненужная книга оставлена на полу. Он сидит возле Дио и вспоминает всё, что случилось с тех пор, как он к ним приехал. Червоточина душе обнажилась во всей уродливости и шепчет: «С тобой обошлись ужасно. И не только с тобой. И не пару раз». Дело не в том, что Джонатан не простил. Он никогда к этому не стремился. Проблема в том, что он так и не научился видеть в Дио хоть что-нибудь, кроме тех поступков. Он до сих пор ждёт удара в спину, жестокой шутки, пока с ним искренне ищут дружбы. Беседы на эту тему не принесли облегчения. Стало даже хуже. У Джонатана не осталось причин не уважать Дио. Тому хватило сил признать свои ошибки и объясниться: он ужасно перенервничал, попав в их роскошный дом, боялся, что над ним будут издеваться из-за происхождения, а агрессия была единственным известным ему способом самоутвердиться. Звучит убедительно, даже трагично. После такого вообще уже непонятно, кто больший злодей — натворивший глупостей или не способный эти глупости отпустить. Джонатан признал бы себя злодеем, ему не трудно, вот только ощущение обмана не отступает. Случившееся с Эриной и Дэнни каменной стеной заслоняет от него Дио. Будь он хоть самым испуганным сиротой с самым несчастным прошлым на белом свете, всё внутри Джонатана щерится и шипит, когда он подходит близко. Дио спит тревожно, мечется и вздрагивает, будто рядом с ним враг, а не член семьи. Лицо его, обычно хладнокровное и хищное, сейчас кажется совсем детским. Джонатан трёт его полотенцем, убирает со лба мокрые волосы, успокаивающе гладит, и это — искренне. Параллельно недобрым мыслям он понимает: Дио — ориентир, без которого он не сможет. Ему нравится, что Дио лучше него во всём, потому что это заставляет стремиться к росту. Раньше он был один, сам в себе, не знал, что в нём хорошо и плохо, а теперь, в тандеме с Дио, он действительно чувствует, как становится сильнее. Дио вообще славный: тактичный и трудолюбивый, жизнерадостный и внимательный. Джонатан, несомненно, им восхищается, заимствует у него и вдохновляется им. Он привязан к нему больше, чем к кому-либо, вот только не простая это привязанность, в ней примесь страха и заскорузлой злости. Джонатан сидит до самого рассвета, вглядывается в Дио, вслушивается в дыхание, дающееся ему с таким трудом. Жизнь будто спрашивает: «Что для тебя важнее: детские обиды, за которые сотню раз извинились, или живой человек со всеми недостатками и слабостями?» К своему безмерному ужасу и стыду, Джонатан не сразу даёт ответ.

***

Весь следующий день Дио нарадоваться не может. Оказывается, быть больным — удивительно удобно. Он и понятия не имел, до чего легко поставить всех на задние лапки, лёжа в постели. Над ним больше не нависают с печальными рожами — беспокоить запрещено. Кормят чем скажет и когда скажет. Любую грубость можно оправдать плохим самочувствием. Дио так не веселился с тех пор, как сюда попал. ДжоДжо заглядывает к нему дважды. Первый раз — жмётся и извиняется за вчерашнее. — Я перестарался, пытаясь позаботиться о тебе. Отец сильно отчитал меня. Я больше никогда не буду решать за других, что для них благо! Это он о бульоне, вспоминает Дио в неудовольствии. Ну, зато отхватил от папаши. Сойдёт за небольшое утешение. — Ты хотел как лучше. Я не в обиде. Мистер Джостар не сердится на меня? — Нет-нет-нет, — страстно заверяет ДжоДжо. — Он бы никогда… Дио всем своим видом даёт понять, что больше его ничего не интересует. Во второй раз, под вечер, настрой у ДжоДжо совсем другой. Он укоризненно хмурится, и голос его приобретает неожиданную твёрдость. — Ты весь день отказываешься от лечения. Так дело не пойдёт. — Я разве отказывался? — недоумевает Дио, с невероятной искренностью округляя глаза. Но он чувствует себя ребёнком, сперевшим булку в магазине. Вот она, торчит прямо из кармана. На его прикроватной тумбочке столько всего наставлено... И это не считая того, что он сошвырнул. Ну не нравятся ему варева и таблетки. Что, без них нельзя? Кто его заставит? Может, ДжоДжо? Он скрещивает руки на груди, вызывающе сводит брови и адресует ДжоДжо взгляд, которого тот обычно не выдерживает. Правда, в этот раз взгляд прилетает ему обратно. — Дио, ты весь горишь, — заявляет ДжоДжо так, будто он сам об этом не в курсе. — И я отсюда слышу, что еле дышишь. Понимаю, тебе очень плохо. Но если ты не будешь лечиться, станет ещё хуже. Он со мной как с маленьким ребёнком, поражается Дио. Это вызывает не гнев, а напротив, какое-то умилённое уважение. ДжоДжо в самом деле выучил вчерашний урок. Он больше не собирается давить. Просто твёрдо и терпеливо объясняет элементарные вещи. В следующий раз, завтра, например, Дио его обязательно доконает. Но сейчас у него нет сил. Спрятав лицо в ладонях (чтобы ДжоДжо не видел, как он кривится), он виновато произносит: — Прости. Я веду себя очень глупо. Как ты там говорил? В болезни у нас портится характер? — Да, — ДжоДжо тотчас примирительно улыбается. — А ещё я говорил, что не нужно об этом переживать. Капризничай сколько угодно. Только выздоравливай поскорее. Звучит настолько одурительно слащаво, что у Дио не находится ответа. Получается лишь кивнуть. Повезло, что Джордж Джостар заявляется после, а не до разговора с ДжоДжо. Ему про бунтарское поведение Дио, похоже, не особо известно, и очень славно. Последнее, чего Дио хочет, — это подозрений в неблагодарности. — Ты хороший мальчик, Дио, — говорит Джостар спустя примерно полчаса сентиментальной беседы, полной заботы и доброты. Дио доверительно, как котёнок, прикрывает глаза под его рукой на своей макушке. Однажды мы поменяемся местами, обещает он, заходясь кашлем и бессильно падая на подушку. «Ты хороший мальчик, Дио, — повторяется в голове. — Ты хороший мальчик, и я люблю тебя». Слова звучат голосом матери. Дио хочет их выгнать, но они звенят, шелестят, шевелятся. Заглушишь один источник — открывается другой. Дио понимает: нет ничего удивительного в том, что ему вспоминается мать. Пока была жива, она заботилась о нём, как Джостары. А перед смертью лежала, как он сейчас. Глупая женщина, говорит ей Дио. Тебя давным-давно нет, ты понятия не имеешь, кто я такой. «Ты хороший мальчик. И я люблю тебя». Он закрывает глаза, надеясь провалиться в сон и избавиться от её голоса, но становится только хуже. Он видит её. Чувствует, как она держит его на руках. Дио помнит своё детство с очень ранних лет. Возможно, это одна из главных его проблем. Он помнит время, когда мать говорила ему: «Ты хороший мальчик», и он ей верил. Она говорила: «Я люблю тебя», и он жаждал этих слов вновь. Ты очень глупая и жалкая женщина, заявляет Дио, стоя перед ней взрослый. Заявляет без ненависти или презрения, а с какой-то сердобольной снисходительностью. Ты должна была быть сильнее. Будь я тебе дорог, ты бы не дала ни меня, ни себя ему в обиду. Он был ничтожеством, убогой скотиной, хитрый по-своему, но уж умным точно не назовёшь. Тебе не стыдно, что он свёл тебя в могилу? Разделаться с ним смог даже ребёнок. Я смог. Поблагодари меня. Почувствуй себя отмщённой. Мать смотрит печальным и кротким взглядом. Хочешь сказать, я поступил плохо? Не смей! Убирайся! Не хочу тебя… Но он почему-то вновь у неё руках. Обнимает её тёплую шею. Ему года два, и он уже умеет ненавидеть. Может, это заслуга того ублюдка с опухшей рожей, что орёт ей: «Отпусти своего выблядка! Иди сюда!» Но Дио предпочитает думать, что нет здесь никакой связи. Он не жертва обстоятельств или других людей. Такие версии по нраву Джостарам и прочим идиотам, только и ищущим повод распустить сопли. Дио просто с самого детства осмыслил то, на что многим другим не хватает и целой жизни. — Да? Ну и что ты там такое осмыслил? Поделись со мной, — отец держит его за шкирку, окрылённый бешеной силой пьяниц, вливших в себя много, но не чрезмерно. — Расскажи-ка мне все те уроки, которые я заставил тебя выучить, Дио. Тебе так нравится думать, что ты сам себя сделал, а я был раздражающим препятствием. Но давай откровенно: благодаря кому ты здесь? И кто дал тебе эту волю к жизни и талант дурачить людей? Ты гордишься, что избавился от меня, но ты кое-что путаешь. Твоя мать закончилась после смерти, потому что ты ничего от неё не взял. А я продолжаюсь в тебе и буду с тобой, пока ты себе мозги не вышибешь, потому что я — всё, что у тебя есть. Дио просыпается, так и не успев перехватить занесённую над ним руку. Ему жарко и холодно, и не хватает воздуха. За окном явно глухая ночь, но ДжоДжо сидит в дальнем углу комнаты со светильником. Заметив его пробуждение, привстаёт с озабоченным видом. — Налить тебе воды? Я тоже так отца спрашивал, вспоминает Дио: «Налить тебе воды?» А он отвечал: «Лучше чего покрепче». — Лучше сиди на месте. А ещё лучше — иди спать. — Мне не спится, — качает головой ДжоДжо. — Книгу почитай. Тебя всегда от чтения в сон клонит. Дио весело кривит губы. После кошмарного сна хорошо сбросить напряжение за разговором о какой-нибудь полушутливой ерунде. Правда, ДжоДжо и не думает улыбнуться. — Я уже читаю. Дио прищуривается, наконец замечая книгу у него на коленях. — И о чём там? Он удобно устраивается и прикрывает глаза, надеясь в этот раз забыться спокойным сном. ДжоДжо любит пересказывать, может, даже вслух почитает. Голос у него колыбельный. — Здесь написано о тебе. Дио подскакивает. Каждая пора на его теле выплюнула по капле холодного пота. — Что ты имеешь в виду? — из последних сил он сохраняет голос непринуждённым. Вглядывается, но даже примерно не видит книгу. Это какое-то досье? Журнал? Тень от светильника издевательски извивается по стене. — Здесь написано, что ты убил своего отца, — глаза ДжоДжо светятся ледяной синевой. — И планируешь убить нас, чтобы завладеть богатством. А ещё — что всю жизнь тебя попирали и унижали, что отец лупил тебя до своего последнего дня, и что ты родом из притона, такой грязной клоаки, что все люди на свете брезгуют даже поравняться с тобой на улице.

***

Весь следующий день Дио не приходит в сознание. Он мокрый, ледяной и практически беспрерывно возит рукой по кровати. Джонатану кажется, что с таким отчаянным видом люди выхватывают оружие. — Да, они все меня ненавидели. Джонатан, собиравшийся выйти, оборачивается и вздрагивает. Дио сидит на кровати, глаза открыты, но взгляд совершенно не сфокусированный. — Дио, — шепчет Джонатан, осторожно перехватывая его протянутые руки, — никто тебя не ненавидит. Мы все тебя любим. — Они все меня ненавидели, потому что я был не похож на них, — продолжает Дио, и по лицу его пробегает горькая судорога, как у ребёнка, изо всех сил старающегося не расплакаться, — Думаешь, это легко? Ты становишься лучше, а тебя за это ненавидят и презирают. Джонатан укладывает его обратно, утирает влажным полотенцем холодный пот. Он внимателен и невозмутим, но только до тех пор, пока его не сменяют. За дверь он выскакивает, сам едва удерживаясь от слёз. Ты и сейчас чувствуешь, будто тебя все ненавидят, безмолвно обращается он к Дио. Не случайно ты задал тот вопрос отцу. Ты не считаешь себя членом нашей семьи, не ощущаешь, что достоин заботы и сострадания, потому что якобы отличаешься от нас. Ты стараешься быть лучше, изо всех сил стараешься, но сталкиваешься только с моим презрением… Чувство вины хватает Джонатана за горло. Доктор опять приезжает ночью, повинуясь паническим просьбам Джостаров и манящему позвякиванию их кошелька. За пределами комнаты Дио он всё равно занижает голос. Приходится податься к нему ближе, чтобы расслышать: — Прогноз плохой.

***

Примерно тогда же появляется он. Дио не знает, как его описать. Он ему, несомненно, нравится, но от него хочется убежать. Мучительный страх накатывает волнами при виде одного его силуэта, но голос его убаюкивающе ласкает. — Ты страдаешь, — говорит этот голос. — Ты заперт в тёмной комнате и рискуешь никогда из неё не выйти. Твои планы могут пойти прахом. Ты так много хочешь получить, но тело тебя подводит. Дио делает шаг ближе, пытается разглядеть говорящего, но видит только контур его одежды, пышные волосы и браслеты на обеих руках. — Я тоже страдаю, — продолжает голос. — Я тоже не могу выйти из тёмной комнаты. — Ты… не такой, как я, — произносит Дио. Губы его дрожат, язык спотыкается, говорить получается только медленно, а иначе начнёт заикаться. Такого с ним никогда не было. — Чувствуешь? — голос становится улыбающимся. — Ты прав. Но и с тобой мы очень похожи. Это я тоже чувствую, безмолвно отзывается Дио. Я как будто перед родственником стою. Но ещё и перед чем-то… нечеловеческим. Не как призрак, более живое. И по сравнению с людьми более… — Совершенное, — вслух продолжает голос. — Это правда. Я не болею и не вижу кошмаров. Мне не нужно ни перед кем унижаться, чтобы заполучить мизерные богатства. Я и тебя могу таким сделать. Я дам тебе неуязвимое тело. Ты не будешь гореть в огне и тонуть в воде. Тебя нельзя будет пронзить или отравить. Ты сможешь оживлять мёртвых, превращать людей в своих рабов, брать всё что угодно, как только тебе захочется. Ты больше не будешь бесконечно ждать, притворяться и бить себя по рукам. Ты станешь самим собой. — Звучит хорошо, — признаёт Дио. Дрожь прошла, и речь не прерывается, — Только я ведь что-то должен тебе за это? — Сущий пустяк, — силуэт одобрительно кивает его сообразительности. — Не умри. — Что? — Дио цепенеет, — Я разве умираю? — Конечно, нет. Не умираешь. По скорбному виду ДжоДжо так не скажешь. Лицо осунулось, под глазами тени, в голосе слёзы. Дио оглядывается в своей комнате удивлённо и дезориентировано, будто давно здесь не был. Окно приоткрыто. Шторы колышутся, просвечивая полуденное солнце. ДжоДжо встаёт, обещая сомкнуть их плотно, но Дио останавливает: — Не надо. Я же не вампир. — Я вижу, что солнце тебе очень неприятно, — настаивает ДжоДжо. — Ну и ладно. Это принципиально. Не хочу быть как тот парень. Он мне всё-таки не понравился. — Какой парень? Здесь нет никого, кроме нас. Это отчаяние в глазах ДжоДжо, когда он думает, что Дио теряет связь с реальностью… Им бы умыться, как живой водой. Это невероятное опустошение, измождённость духовная и физическая, Дио столько лет мечтал их увидеть. Правда, не при таких обстоятельствах. Жизнь иронична. Эту её сторону он недооценил. — Возьми себя в руки, ДжоДжо. Смотреть невозможно на твоё страдальческое лицо. Вопреки своим словам он смотрит в упор. Нужно хорошенько налюбоваться, а лучше навсегда запомнить. — Прости, — ДжоДжо отворачивается, — Я просто трус и эгоист. И размазня. — Ну, размазня ещё понятно, — Дио блестит игривыми глазами, — А трус и эгоист почему? — Трус, потому что не могу прекратить бояться. О чём бы ни думал, чем бы ни был занят, всё время возвращаюсь к своему страху. А эгоист, потому что мой страх связан с тем, как плохо будет мне, хотя я не самая пострадавшая сторона. — Боишься, что я умру? Ну и дурак ты, ДжоДжо. Знал бы ты, сколько горя я планирую принести тебе. Ты должен отмечать мою смерть, как праздник. Я ведь уничтожить тебя хочу. И не только тебя — всё, что тебе дорого. А всё, что у тебя есть, заберу себе. — Что? — синие глаза ДжоДжо широко распахиваются, — Ты серьёзно? Дио вздрагивает. Он сказал это вслух. Сам не понял, как, но произнёс всё как на духу, глядя в сострадательное лицо. — Но почему, Дио? Ты же наша семья, у тебя всё есть, твоя жизнь будет не хуже моей. Ты получишь образование и половину наследства… Дио, — влага трясётся в глазах ДжоДжо, — чего тебе не хватает? — Почему мне непременно должно чего-то не хватать?! — Дио оскаливается, ярость бьёт по грудине раскалённым молотом, — Я просто хочу получить всё! Мне не нужна семья, подачки и «половины»! Я не стану делиться с тобой! Такое ничтожество, как ты, недостойно стоять со мной на равных! — Но ты говорил, мы друзья. — Я врал! — Дио кричит, его даже кашель не прерывает, — Я ненавижу тебя, презираю, ты для меня омерзительнее блевотины! ДжоДжо встаёт. Что он собирается делать? Расскажет отцу, и Дио сегодня же вышвырнут? А может, впадёт в бешенство и размолотит его в кровавое мясо? Дио смотрит с мазохистским интересом. Что ты будешь делать, ДжоДжо? Ну же, что? Скажи, не молчи. Сделай хоть что-нибудь. Ждать невыносимо. И эти твои глаза… Дио подскакивает, хватая ртом воздух. Насколько это возможно с его почти полностью заблокированныхми дыхательными путями. ДжоДжо, сидевший в ногах кровати, бросается к нему. — Всё в порядке. Это был просто сон. — Я… — выговаривает Дио сквозь удушающие спазмы в горле, — что-то сказал тебе, пока спал? Или перед этим. — Нет, ничего. А что? Дио мотает головой и медленно выдыхает, чувствуя, как ослабевает дрожь. ДжоДжо прижимает его к себе. — Ты так сильно боишься сказать что-то, — тянет он печальным шёпотом, — Мне очень жаль тебя. Дио с раздражением, но без резкости высвобождается из объятий. — Да, сейчас я в довольно жалком состоянии. — Не только сейчас. Мне всегда было тебя жалко. Как представлю, сколько сил ты тратишь на притворство… Слёзы наворачиваются. Дио смотрит ему в глаза, в успокаивающее тепло синий гуаши. — ДжоДжо, я не совсем понимаю, — тянет он, подражая интонациям собеседника: ласково и взволновано. — Тебе намного тяжелее, чем всем нам. Мы-то искренне тебя любим. Наши чувства просты, и их легко проявлять. Нам не стоит усилий быть вежливыми с тобой, радоваться за тебя, беспокоиться, терпеть или прощать. А ты каждый день душишь в себе ненависть и презрение. Ломаешь себя. Выскребаешь через боль черты, которых в помине нет, но которые мы должны в тебе увидеть. Страшно представить, какую усталость ты порой чувствуешь. И как тяжело тебе искать легальные способы выплеснуть гнев, пока он не разорвал тебя изнутри. Когда остаёшься один, ты испытываешь облегчение или страх? Твой страх, должно быть, такой изматывающий. Да, кивает Дио, я действительно очень устал. Возможно, потому мой организм и не выдержал. Побороть болезнь и то не может. Всё это так красиво накладывается на обещание парня из темноты. Ты больше не будешь бесконечно ждать, притворяться и бить себя по рукам. Ты станешь самим собой. Он не подскакивает и не издаёт ни звуки. Найти бы силы удержать глаза открытыми. Служанка выжимает над тазиком полотенце. — Позови ДжоДжо. Он готов к любому исходу. Даже к тому, что никогда не вырвется из снов во сне. Тело и разум размякли от непрерывного жара. В таком состоянии его, наверное, на улицу не выставят. А зря. В холодной ночи чувствуешь себя лучше, в этом он солидарен с парнем из темноты. ДжоДжо входит в комнату. — Звал меня? Я рад, что ты очнулся! Дио смотрит недоверчиво. Мышцы напряглись, словно перед дракой. — ДжоДжо, скажи мне правду. — Конечно. — Я говорил тебе что-то ужасное? — А? — ДжоДжо вытаращивается в недоумении, — Ужасное? Нет, никогда. Никогда? — мысленно оскаливается Дио, — У тебя ещё и с памятью проблемы? — О чём мы с тобой говорили в последний раз? — Сегодня? Дай вспомнить… Ты спросил, почему я считаю себя трусом и эгоистом. Я начал объяснять. Дио облизывает побелевшие губы. — И что я ответил? — Ты не ответил, — умилённо улыбается ДжоДжо, — Ты заснул на середине моего монолога. А проснулся вот только сейчас. — Сам спросил и сразу же заснул? — Дио разражается хохотом, но тотчас корчится от боли в груди и кашля, — Я худший собеседник на свете! — Ну, — ДжоДжо улыбается слегка растеряно, — я бы тоже заснул, если бы со стороны своё нытьё слушал. Он находит ситуацию достойной пары сдержанных смешков, но никак не такой истерической радости, какую проявляет Дио. А всё потому, что ничего про него не знает. Кажется, эта реальность настоящая. Перед тобой истинный ДжоДжо — наивный лопух, а не всеведущий фантом из снов. — Мне снилось, что я очень сильно оскорбил тебя, — делится Дио, чтобы не выглядеть слишком странным, — Всё, что я сказал, было полным бредом, но казалось, ты никогда меня не простишь. Не знаю, как бы я жил, окажись это правдой. — Не хочу быть персонажем твоих кошмаров, — ДжоДжо хмурится. Он берёт из тазика брошенное горничной полотенце, выжимает, но на лоб Дио не кладёт, а откидывает одеяло и прижимает полотенце к его шее, — Давай договоримся: пока болеешь, можешь говорить всё, что угодно, и я не обижусь. Даже если услышу, что ты ненавидишь меня и хочешь убить, не приму всерьёз. Вместо того, чтобы усмехнуться его примеру, Дио панически закусывает губу. Есть в тебе какая-то прозорливость, ДжоДжо. Ты как сомнамбула с пистолетом. Очень хочется отползти подальше, спрятаться, поставить преграду, но тело, измученное лихорадкой, тянется к руке с полотенцем. Тёплая влага смягчает липкий жар. Пальцы сами расстёгивают сорочку, приглашая спуститься ниже — на плечи и торс. Между ними с ДжоДжо не звучит ни единого слова. ДжоДжо действует осторожно и тщательно. Полотенце никогда не слишком мокрое, и он чутко чувствует, когда оно отдало всю влагу. Дио не открывает глаз, предлагая себе представить кого-нибудь другого (другую) на месте ДжоДжо, но почему-то не хочется. Всё так правильно и так на своих местах. Когда рука ДжоДжо останавливается внизу живота, Дио накрывает её своей. — Ладно, всё, не смущай меня. Ни капли не смущён, и румянец его обманчив. Просто опасается распалиться в совсем другом смысле. Не то чтобы ты меня привлекаешь, сводный братишка, но я понимаю, почему некоторые девки мечтают лечь под тебя, а не под меня. — Здорово, что ты приободрился, — ДжоДжо весь сияет, любуясь, как он смеётся. А Дио с утра любовался его отчаянием. Вот ведь нелепость: кто-то радуется, когда он, Дио, в порядке, и места не находит, когда ему плохо. Идиотизм. Даже думать тошно.

***

Джонатан не видит Дио в сознании уже несколько дней. Они зовут многих врачей, и те предлагают разные варианты, но ничего не помогает. Парализующий жар не отступает от Дио, и ни на секунду не ослабляет хватку удушающее зло у него в груди. Он уже даже кашлять не может, а следовательно, не имеет шансов выплюнуть то, что его травит. Врачи говорят, ему было бы лучше в больнице, но ни Джонатан, ни отец его так не думают. Какая бы судьба ни ждала Дио, комфортнее встретить её дома, рядом с родными. Они будут утверждать это, пока Дио сам не заявит обратное. Если больница в самом деле может чем-то помочь, пусть переезжает в его комнату. В доме висит неестественная тишина. Звон посуды, топот ног, скрип дверей — всё смолкло. Слуги причитают при встрече с почтальоном или молочницей: «Наш мальчик Дио тяжело болен, знаете? Похоже, ему недолго осталось». Девчонки, с которыми Дио так нравилось проводить время, некоторое время ходили растерянные, а теперь вновь начали хохотать. Им легко забыться, беззлобно думает Джонатан. Гораздо меньше снисходительности вызывают у него приятели Дио. Чем больше слухов о его близкой смерти, тем бесстрашнее становятся их слова. — Дио Брандо вовсе не был самым сильным из нас, — услышал однажды Джонатан, — И смелостью особой не отличался. Он не стал вмешиваться и отстаивать честь Дио, хотя тело так и рвалось в бой. Он решил впервые в жизни стать стукачом и передать Дио эти слова, когда он поправится. Пусть сам разберётся с ними. Каждого поставит на место. За столом они с отцом неизменно пытаются, но никак не могут сказать друг другу ничего осмысленного. Дио ещё здесь, но они чувствуют себя осиротевшими. Только теперь стало очевидно, как много места он занимал в их доме. Больше, чем все остальные вместе взятые. Джонатан никогда не воображал смерть Дио. Во-первых, потому что это аморально. Во-вторых, потому что Дио казался абсолютно неуязвимым. Но он бы соврал, если бы сказал, что не мечтал о том, чтобы Дио исчез из их дома навсегда. Может, у него найдутся другие родственники. Или он сбежит. Или… Джонатан понимает, это эгоистично — ставить себя в центр, когда страдает кто-то другой, но чувство вины выворачивает мысли наизнанку. Если бы я был добрее к нему. Если бы я больше им дорожил. Что тогда? Он не знает. Но возможно, судьба не наказала бы его, забирая Дио из жизни. Джонатан сжимает от бессилия кулаки. Зажмуривается, чтобы не проронить слёз. Будь на свете что-нибудь, что угодно, способное помочь Дио, он бы достал или сделал это любой ценой. Но ничего такого нет.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Реклама: