Лучшая история любви

      Что ж, путешествие началось, воздух приобрел надлежащий состав, и пора было приступать к сбору ингредиентов.        Жан-Луи посмотрел на лежащий перед ним листок бумаги с описанием:       – Итак, вам требуется история о том как благородный молодой альфа занимается любовью со своим благородным молодым мужем, так? – Он поднял глаза, столкнулся с застывшим на лице Гилберта высокомерием. – То есть, вы хотите, чтобы я рассказал вам… про вас?       – Зачем же мне представлять кого-то другого? У меня есть муж.       – Неужели вы никогда не даете волю фантазии?       – У меня есть муж, мистер Кэролл. Любимый. Мне нет надобности представлять кого-то еще. – Что же вы хотите, чтобы ваш муж делал?        Гилберт, кажется, терял терпение:       – Ну там же все написано!       – Там написано: «занимается любовью». А какие доставляет вам предварительные ласки? А в какой позе совершает акт? А что при этом говорит?       – Такие глупости вы будете обсуждать с другими, более распущенными омегами. Поза в кровати у графа одна, а разговорам там и подавно не место! Мой муж слишком уважает меня, чтобы говорить какие-то пошлости! – Гилберт гневно тряхнул головой, но тут же взял себя в руки. Поправил скользнувшую на лоб прядь. – Долго мы еще будем обсуждать это непотребство или все-таки покончим с ним?        Жан-Луи вздохнул, указал на тахту:       – Как вам будет угодно. Раздевайтесь и ложитесь.       – Сразу предупреждаю, рубашку я не сниму. А на бедра требую простынь. Мне не пристало обнажаться на корабле, полном грязных матросов.       – Сюда никто не зайдет…       – Это не обсуждается! Длинная шея вновь пошла красными пятнами, и Жан-Луи предпочёл больше не спорить. Он принес дополнительную простынь, Гилберт прижал ее к груди и ушел за занавеску. Вскоре оттуда послышалось шуршание одежды, тяжелое дыхание – а потом напряжённая тишина.       – Начинайте. Гренель облизал губы:       – Этьен зашёл в спальню…       – Кто такой Этьен?       – Омега из вашей фантазии.       – Перестаньте говорить ерунду. Омега из моей фантазии – это я.       – Вы хотите, чтобы я рассказывал конкретно про вас?       – Про кого же еще? И говорите обо мне во втором лице, так будет легче.       – Как вам будет угодно, - сказал Жан-Луи – в который раз. – Что же, тогда... вы входите в спальню. Большая мягкая кровать утопает в подушках, вокруг горят свечи, приятно пахнет медом…       – Жасмином. Гренель на секунду задержал дыхание:       – Приятно пахнет жасмином. Ваш муж… - он сделал паузу.       – Филипп.       – Филипп ожидает вас, лежа на шелковых простынях совершенно голый.       – Почему он голый? Зачем он снял ночное платье? Почему он ожидает меня, а не наоборот?       – Послушайте! - сказал Гренель, закипая. – Мы так с вами ничего не добьемся. Вы дали мне пожелания, теперь это моя история. Лежите и сосредоточьтесь на своих ощущениях, отпустите контроль.       – Я никогда не отпускаю контроль. «Может, в этом и проблема!» – хотел съязвить парфюмер, но сдержался. Это было бы непродуктивно.       – Просто попытайтесь расслабиться, – сказал он мягко. – Закройте глаза, дышите глубже, слушайте мой голос. Итак, вы подходите к кровати, и Филипп улыбается, манит вас ближе. От него пахнет силой, морской солью и массажным маслом, и вы садитесь рядом, погружаясь в облако возбуждающих ароматов. «Разденься, любовь моя», – говорит он, глядя на вас с обожанием. Он самый красивый на свете. Ваши пальцы подрагивают, когда вы принимаетесь за верхнюю пуговицу камзола. Филипп притягивает вас для поцелуя – мягкого, теплого, от которого тяжелеет в паху и поджимаются пальцы на ногах. Вы уже горите, да и его желание несомненно: в запахе, в нетерпеливых движениях, в напряжении между ног. Он оглаживает ваши плечи, спускается вдоль боков, помогает снять одежду – слой за слоем. И вот вы тоже обнажены. Филипп прижимается к вашей коже, ласкает соски. Вы едва сдерживаете стон…       – К чему все эти задержки? – засопели из-за занавески. – Я всегда говорю мужу переходить к сути. Гренель принюхался. Запах Гилберта – изысканный, тонкий – ничуть не изменился. Он был столь же прекрасен – и столь же еле уловим. Взгляд за занавеску подтвердил сомнения: Гилберт лежал на кушетке, вытянувшись, словно на плацу, а простынь, прикрывающая бедра, красноречиво свидетельствовала о полном спокойствии между ног. Что же, очевидно, придется обходиться шестью ароматами. Запах Гилберта был уникальным, но слишком слабым, чтобы проявиться среди остальных омег. Но приличия требовали довести начатое до конца. Хоть какого-нибудь.       – Филипп укладывает вас на кровать, раздвигает ваши ноги. Вы расслаблены и доверчивы, готовы принять его и подарить удовольствие. Теплые пальцы скользят в промежности, растягивая ваш все еще узкий вход. Возбуждение нарастает, и вы двигаете бедрами, не в силах сдержать стоны. «Какой ты красивый», – шепчет Филипп, лаская пальцами глубже, быстрее, уверенно проходя по центру удовольствия. Вы кусаете губы, дрожите, раздвигаете ноги шире – что угодно, лишь бы он поскорее взял вас. Жан-Луи прислушался: кажется, из-за занавески послышался звук сдерживаемого зевка. Да черт бы тебя побрал, вобла ты бесчувственная! Гренель никогда не встречал Филиппа, но образ красивого недоступного Гилберта, насаживающегося на сильные пальцы, будоражил и заставляли член плотно прижиматься к животу. Между ягодицами хлюпало, белье намокло. А этой ледышке хоть бы хны!       – Филипп наваливается сверху, заходит в вас одним долгим тягучим движением. Погружается на всю длину, подхватывает под колени и начинает толкаться. Вы же… За дверью раздались тяжелые, кажется, захмелевшие, шаги. Кто-то из матросов искал нерадивого юнгу.       – Да я тебя выебу, грязная ты сучка! – громыхнул грозный пьяный бас. Шаги утопали вверх по лестнице и затихли, а Жан-Луи все молчал, потрясенный. Волна яркого тонкого запаха – запаха Гилберта, только усиленного стократной страстью – чуть не сбила с ног. Голова закружилась от чужого возбуждения, во рту пересохло. Теперь нота сердца звучала так, что ее невозможно было не узнать: гелиотроп. Боже-боже, это же именно то, что надо, даже лучше! Гренель осторожно заглянул за занавеску. Гилберт лежал, кажется, еще прямее – будто даже не дышал. Но бугорок под простыней все равно было видно. Неужели же?.. Стоило попробовать. Жан-Луи поборол неуверенность в голосе: – Филипп склоняется к вашему уху: «Я тебя выебу, грязная ты сучка». Гилберт судорожно закусил губу, но короткий стон успел скользнуть наружу. Пальцы вцепились в простынь. Бугорок под тканью неловко дернулся. Гренель кровожадно усмехнулся: – Филипп резко выходит, переворачивает вас на живот, вздергивает на колени, в позу постыдную, грязную, будто вы не аристократ, а портовая шлюшка. Вам нравится. Вы хотите быть его сучкой, скулить и прыгать на члене. Вы раздвигаете ноги, подставляясь. Филипп доволен. Цепляет пальцами волосы, жестко тянет, и вы послушно прогибаетесь. По бедрам течет смазка. Глаза Гилберта были плотно закрыты, а пальцы метнулись к пуговицам на рубашке. Расстегнув ворот, они замерли в нерешительности, но потом задергали ниже. Заголенная грудь вздрагивала в частых вдохах, живот был напряжен, соски дерзко торчали – только прикасаться к ним Гилберт не спешил, будто все еще стесняясь. – Филипп шлепает вас по заду. «Приласкай свои соски, похотливая дрянь, – шепчет он. – Хочу видеть, как ты течешь сильнее, как ждешь моего члена». Вы с радостью выполняете приказ… Руки Гилберта метнулись к груди. Соски набухли и раскраснелись от его жестких пальцев. Он застонал, выгнулся – и отбросил простынь. Между ног все блестело.       – «Пожалуйста, - хнычете вы, сотрясаясь от жажды. – Умоляю». Филипп смеется, глядя, как вы изнываете. Мучает, засаживая внутрь пальцы, хлюпко двигая по обильной смазке, давя поясницу, чтобы вы не могли насадиться сами и кончить. «Раскрой для меня свою задницу. Покажи, как ты меня хочешь». Вы тянете ладонями половинки, оголяете сочащийся анус. Внутри все горит и немеет, вы в безумстве кусаете подушку, вы готовы на все. Филипп знает. Он до боли тянет за волосы, заставляет выгнуться до предела, а сам с размаху засаживается внутрь. Большой крепкий член таранит вход, наполняет жаром и острым удовольствием. Вы надрывно кричите. Вы теряете последний контроль. Гилберт на кушетке был самим дьяволом. Он извивался, стонал, отбросив стыд, гладил себя. А теперь уж и вовсе завел руку за спину и вставил в себя пальцы. Они гладко зашли по смазке – глубоко до самых костяшек. Другая рука жестко надрачивала член.       Аристократично-развратный, свободный в своей страсти, он был умопомрачительно красив, и Жан-Луи не удержался, засунул руку в штаны.        – Филипп берет вас безжалостно и резко, рычит, вминая в простыни. «Ну же, покричи, пусть все слуги знают, как ты любишь, когда муж растрахивает тебе жадную дырку». Вы кричите, а он движется быстрее, чаще, громче дышит в лопатки. Протяжно застонав, Гилберт вздернул бедра и замер: тело напряжено струной, пальцы засажены до предела – и лишь рука судорожно наглаживала головку.       – «Кончи для меня, малыш», - шепчет Филипп, и вы не смеете ослушаться. Гилберт вскрикнул. Белые брызги осели на грудь, заляпали шею и губы. Он судорожно облизнулся, выдохнул и упал на кушетку. Его трясло мелкой дрожью. Приведя себя в относительный порядок, Гренель скользнул за занавеску. Присел на кушетку и аккуратно ввёл шпатель в подрагивающий вход. Гилберт не шелохнулся, только всхлипнул.       – Это то, что вам было нужно? – спросил он чуть гнусаво.       – Более чем, – ласково сказал парфюмер, наполняя фиал густой ароматной субстанцией, в которой мягкий и пряный гелиотроп отодвинул холодную осеннюю хризантему на задний план. – Но главное – кажется, это то, что было нужно вам. Оказывается, Гилберт был еще красивее – когда улыбался. ***       Первая часть опыта завершилась успехом. Столь летучая на суше, эфемерная субстанция в новых условиях обрела свойства, сходные с цибетином или мускусом, соединенными с амброй: запах оставался стойким уже два дня, и Гренель решил продолжить сбор материала. Сегодня была очередь близнецов.       В кабинет они вошли вместе, как всегда. Мари‑Франсуа обнял Анри‑Франсуа за талию сзади и уютно пристроил подбородок у брата на плече, пока парфюмер читал написанное на обоих листках.       – Итак, фантазия у вас тоже одна на двоих, – поднял он взгляд. – Вы хотите стать мужьями одного альфы. Хм…       – Так принято на востоке, а еще – у мурмонов в Альт‑Америке, – задиристо ответил Анри‑Франсуа, – мы читали. И священник в нашем храме говорил об этом.       – Он говорил, что они все грешники, искажающие волю Двуединого, и гореть будут в геенне огненной, – пробормотал Мари куда‑то в воротник брату.       – Не будут, – Анри успокаивающим жестом сжал ладонь близнеца. – Мсье, куда нам пройти?       Жан‑Луи мысленно прикинул ширину кушетки:       – Идите за ширму, раздевайтесь и ложитесь.       Шурша и хихикая, братья наконец улеглись и с помощью тычков и щипков отвоевали друг у друга пространство, что казалось им более комфортным.       Откашлявшись, Гренель начал:       "Шейх Исмаил сегодня был в прекрасном расположении духа: войска под командованием нового полководца взяли два города, забрав городскую казну в пользу шейха, любимая белая кобыла родила жеребенка, а еще из далекой страны шейху прислали подарок. Два подарка. Исмаил еще не знал, что это было, и с радостным предвкушением направился в один из залов своего богато украшенного дворца, где и ожидали его дары. На дивном персидском ковре стояли две большие коробки, задрапированные чудесными тканями. С нетерпением ребенка шейх размотал одну из них и открыл крышку. Внутри сидел невольник. С ног до головы закутанный в шелк, позволяющий видеть только огромные карие глаза, подведенные кайалом так, что казались еще больше, и скорее угадать, чем увидеть гибкое, как лоза, тело.       Мимолетно восхитившись красотой первого подарка, шейх с не меньшим нетерпением открыл вторую коробку и удивился: в ней был тот же невольник. Те же одеяния из шелка, те же карие глаза и тонкие пальцы, та же стройность и гибкость.       Шейх оглянулся: нет, первый подарок никуда не пропал, он все так же стоял у своей коробки, сжимая украшенные богатыми браслетами руки. Исмаил схватил второго за плечи, поставил рядом с первым и сдернул с обоих тонкую, затканную золотыми узорами вуаль, что мешала видеть лица.       Близнецы. Омеги невиданной красоты, они и поодиночке украсили бы собой любой гарем, но обладание сразу двумя такими драгоценностями поднимало престиж владельца на невиданную высоту. А их запахи, дивные и по отдельности, вместе буквально сводили с ума. Близнецы пахли заморскими цветами и фруктами, медом, сластями и обещанием жарких ночей любви. Шейх сглотнул слюну.       Драгоценные невольники синхронно опустились на колени, приветствуя своего повелителя. Исмаил представил, как они точно так же опустятся перед ним ночью, в гареме, представил четыре тонких руки на своем теле и две пары жарких губ, целующих его везде где только можно и нельзя. Его мужское достоинство, по‑царски огромное, грозило прорвать шаровары и вырваться на волю. Но всему свое время.       – В лучшие покои их! – бросил он главному евнуху. Тот угодливо согнулся, закивал. – И к вечеру. Подготовь.       Вышел из зала и пошагал прочь, чуть не извергая из ноздрей огонь неутоленной страсти. Не подобает мудрому правителю идти на поводу у похоти, он подождет до вечера, тем слаще будет подарок. Но из головы выбросить близнецов не смог – вершил дела государственной важности, а думал только о четко очерченных, словно смеющихся губах, карих глазах и маленьких пальцах ног с ярко накрашенными ноготками. Пальцы эти особенно лишали его покоя – хотелось взять в рот каждый и провести языком по нежной коже между ними, вымытыми до младенческой чистоты и смазанными самыми редкими маслами из сокровищницы шейха.       Наконец настал вечер, и шейх, приняв ванну, готовился вкусить нежнейших плодов своего заповедного сада. Невольники натерли мускулистое, к сорока годам не обросшее жиром тело царственного альфы благородными растираниями, расчесали густые черные кудри и бороду, облачили повелителя в одежды, ласкающие тело, и незаметно испарились, не успев надоесть докучливой заботой. Шейх открыл потайной шкафчик с драгоценными украшениями, выбрал парные браслеты с золотой филигранью и изумрудами: "Достойно" – и направился в покои, что смотритель гарема отвел близнецам.       Он дошел до дубовых дверей и уже готовился распахнуть их, как вдруг услышал вздох, полный страсти…"       А нет, вздох раздался не в рассказе Гренеля, а в реальности. Увлекшийся своим повествованием парфюмер, сидящий, как тот самый шейх, в облаке ароматов любви и страсти, наконец вспомнил о деле. Осторожно заглянув в щелочку ширмы, он оторопел: похоже, близнецам не нужны были его рассказы, да и вряд ли они слушали их, увлеченные друг другом.       Жан‑Луи знал, что омеги могут ласкать друг друга, но даже не представлял, что это могут делать братья‑близнецы. В этом была какая‑то извращенно‑порочная красота, как будто красавец‑омега занимался любовью со своим отражением. Невозможно было разобрать, чьи пальцы до красных отметин вонзаются в спину, чья рука сжимает чью ягодицу, приподнимая ее кверху и бесстыдно выставляя на обозрение анус, чьи ноги оплетают чью талию, сжимаясь в желании слиться в одно существо. Анри‑Франсуа ли кусает губы брата, или это он стонет от страсти, смешанной с болью укуса и теребит языком верхнюю губу Мари‑Франсуа? Мари‑Франсуа ли ласкает член близнеца, уже почти на грани того, чтобы выплеснуть бело‑жемчужное семя на бронзовый бархат живота, или это он лежит, изнемогая и желая большего, выгибаясь дугой под нежными и такими родными руками?       Парфюмер стряхнул с себя морок, опомнился, взял фиалы и шпатели. Кашлянул, вторгаясь в маленький мир забывших о нем братьев:       – Господа, разрешите мне взять материал.       Тела расплелись, улеглись рядом, тяжело дыша и блестя глазами, и сразу стало понятно, кто есть кто: застенчивый Мари, краснея, раздвинул ноги перед Гренелем, а Анри со звериным блеском в глазах смотрел, как парфюмер прикасается к его возлюбленному‑брату. Сам же он позволил собрать смазку так, как будто готов был ударить экспериментатора.       – Одну секунду, – сказал Гренель, завинтив крышки фиалов. – Позвольте мне повторить процедуру, я хочу смешать ваши запахи в один и законсервировать получившийся результат. Сейчас я возьму у вас еще одну порцию, а затем, – он смутился и закончил скороговоркой, – вы сможете закончить начатое, и я снимаю для вас запрет на половые контакты.       Взяв еще одну порцию смазки, которой, надо сказать, у мальчиков было в избытке, парфюмер вышел из каюты, где любовные игры возобновились с новой силой. Опершись о дверь, Гренель положил руку на плотную ткань брюк.       – Что, мсье Гренель, мальчики оказались огненными? – Флоран материализовался из темноты коридора. – Я так и думал, что они влюблены друг в друга. Такое случается. Не осуждайте их, мсье Гренель, им и так нелегко.       Жан‑Луи помолчал, потом произнес, не глядя на секретаря:       – Я не осуждаю. Это… необычно. Но что они будут делать дальше? Вправду поедут к этим… – он подергал пальцами, вспоминая, – мурмонам?       – Я узнаю у них позже, ‑ ответил Флоран. – И постараюсь помочь. ***       Знаменитый парфюмер чувствовал себя на корабле весьма необычно. То есть, пока шел привычно-дотошный процесс смешивания ингредиентов, приготовления эссенций, экстрактов и прочих выжимок, он не думал ни о чем постороннем. Вынырнув из рабочей нирваны, он иногда пугался огромного количества людей вокруг. Никогда раньше не было столько посторонних и в такой близости. Клипер, казавшийся огромным, кажется, уменьшился в размерах. Невозможно было выйти за дверь каюты, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из омег. Бет из команды он воспринимал, как и своих слуг, полезным продолжением его рук и воли.       Но омеги, раскрывающие перед ним самое интимное… И это не про анус, как может подумать недобросовестный читатель! Душу и потаенные мечты – вот что доверили ему эти люди. И он не мог больше игнорировать очевидное. Он и сам приоткрыл створки своей раковины, позволил увидеть не совершенную жемчужину, достойную его положения и достатка, а изъяны на ней.       Разминая ноги на палубе, неспешно беседуя ни о чем с Флораном или шевалье де Камбером, он ловил себя на мыслях об эфемерном. То, во что не верил ни один альфа – настоящая омежья дружба – зарождалась в замкнутом пространстве корабля. И будет непросто расстаться с людьми, к которым он привязался, сам не заметив как. ***       – Гарри, входите, входите, – разулыбался Гренель. При виде этого омеги у него всегда улучшалось настроение. – Снимайте брюки, там за ширмой и ничего не бойтесь.       – Здравствуйте, и ничего я не боюсь, – задиристо ответил Гарри.       – Я прочел ваши, э-э-э, пожелания. Простите, а почему вы совсем исключили из своих фантазий альф? Я, конечно, тоже, если увлечен работой, забываю обо всем и получаю несказанное удовольствие, но вы еще так юны, – нерешительно произнес парфюмер, на слух определяя, что омега разделся, улегся и ерзает на кушетке.       – Если честно, то я ничего о них не знаю, мсье Гренель. Только братья старшие меня дразнили, недоальфой называли и смеялись, если я пытался их превзойти. Но верхом я не хуже их всех езжу, – сердито отозвался из-за ширмы Гарри.       – Хорошо, – парфюмер задумался, поглядывая на набросок (кто бы сомневался) романа с погонями и перестрелками. – Значит, главный герой вы, а не вымышленный персонаж с другим именем, я правильно понял?       – Да. Имя я и так сменил уже. А Флоран сказал, что вы просто волшебник. И сказки сочиняете не хуже ваших духов, – почти шепотом закончил будущий завоеватель Альт-Америки. Жан-Луи похмыкал про себя и подумал, что, когда надоест возиться с ароматами, можно податься в авторы тех жутких романчиков в мягких обложках, что смущают неокрепшие умы юношей бледных со взором горящим.        – Итак, Гарри, вы верхом на верном мустанге неспешно продвигаетесь к горам. Бесконечные прерии вы пересекли почти удачно. За спиной остались мили тяжелого пути, схватки с врагами, перестрелки с конкурентами. Рядом скачет заводная лошадка, груженая поклажей и добычей. Все это отбито у банды бесчестных альфачей, коих вы покарали недрогнувшей рукой. На горизонте уже маячит цель вашего похода. Там, в джунглях, меж скальной грядой и побережьем, по легенде, прячутся загадочные строения исчезнувших цивилизаций. Солнце в зените, жар высушивает травы, кругом щебечут птицы, мелкие зверьки шмыгают между стеблей. Тишина природы для вас – показатель безопасности. Значит поблизости нет ни людей, ни крупных хищников. Скакуны идут трусцой. Вы задираете голову, чтобы проследить бесшумное парение орла в небесах, и немного завидуете ему, ведь он быстрее. Но вдруг мирная жизнь вокруг нарушается посторонними звуками. Слышатся воинственные крики, стайка пичуг испуганно взмывает из зарослей травы. Вы спешиваетесь, припадаете к земле. Глухие удары десятков копыт сотрясают почву. Где-то, еще далеко, движется отряд индейцев. И эти гортанные выкрики, разносимые над прерией на много миль… Они, похоже, преследуют добычу. Вы благоразумно решаете переждать, ваши выученные лошадки послушно опускаются на колени. Вы надежно укрыты высокой травой, но вас мучает любопытство. Вы осторожно приподнимаетесь и становитесь свидетелем последней схватки. Похоже, что одно племя преследовало нескольких человек из другого. Одежда и прически отличались, вы как опытный путешественник уже немного разбираетесь в деталях. Последнего оставшегося в живых привязывают к шесту и с ликующими дикарскими воплями несут куда-то. Вам не по душе такие неравные поединки и удары со спины. И вы решаете проследить судьбу пленного и по возможности помочь ему. Гренель и сам не знал, зачем он вдруг решил изменить сценарий Гарри и приплел индейцев. Но понял, что был прав, когда дыхание омеги участилось. А когда он таинственным голосом расписал операцию по спасению почти замученного пленника от тех самых кровожадных дикарей, стремительную драку в свете ритуальных костров, бегство с окровавленным телом на руках - парень потек окончательно. Аромат весеннего леса стал просто оглушительным, когда Жан-Луи рассказывал, как трогательно отважный омега выхаживал спасенного вождя, заботливо залечивал раны сильного альфы.       – Я мог бы догадаться, после того, как вы сказали про старших братьев, – заговорил парфюмер совсем другим голосом. Он совершал уже рутинное действо по забору материала. Гарри, красный, как вареная креветка, закрыл лицо руками и слегка напрягся.       – Сделайте это побыстрее, мсье Гренель, – смущенно пробормотал он.       – Уже все. Одевайтесь, – успокоил его парфюмер и добавил, – знаете, Гарри, если вы когда-нибудь попадете в такую ситуацию на самом деле, постарайтесь вести себя не столь безрассудно.       – Вы говорите, как мой папочка, – фыркнул омега, – о, простите, я растерял манеры на этом корабле!       – В Альт-Америке вы их потеряете окончательно. Иначе вам ее не завоевать.       – Мсье Гренель, а вы не могли бы сварить мне сонного зелья? – слегка помявшись, решился на просьбу Гарри.       – У вас проблемы со сном? – удивился парфюмер, – я не встречал нервов крепче, чем у вас, юноша.       – Я тут подумал. Если подлить снотворного в котлы этим индейцам, они заснут и драться не придется! Тогда я смогу… Что вы смеетесь! Мсье Гренель! Что я такого сказал? Жан-Луи хохотал так, что даже позабыл легкую обиду на этого мальца, за то, что сравнил его с папочкой. Давненько он так не веселился.       – Идите, Гарри, – выдавил он сквозь смех, – будет вам запас снотворного! ***       Пока все шло как по маслу. Субстанция в притертых фиалах не портилась и позволяла производить с ней необходимые манипуляции. На коже она тоже держалась стойко, и Жан‑Луи целых два дня проходил с дистиллятом одного из близнецов на запястье. Можно было начинать эксперименты по разделению и смешиванию ингредиентов каждого запаха, но для этого нужно было больше вариантов секрета. На следующее утро парфюмер назначил встречу шевалье де Камберу.       Тот вошел в кабинет строго в назначенное время, идеально одетый и причесанный, как обычно.       – Доброе утро, мсье Гренель. Где мне расположиться?       Гренель указал ему на ширму и взял в руки листок:       – "Поймай меня, если сможешь. Двое – враги и любовники". Хм. Нелегкую задачу вы мне задали, шевалье.       – Полноте, мсье, – шевалье тихо рассмеялся за ширмой. Если уж вам удалось получить искомое от мсье Спаркса, то со мной это не будет проблемой. Я готов.       Не слышавший ни звука из‑за ширмы Гренель удивился, но начал рассказывать, пытаясь втиснуть историю в рамки провинциального поместья:       "Доминик был сыном небогатого дворянина из Альт‑Прованса. К шестнадцати годам он вырос миловидным омегой с нетипичными для той местности золотистыми волосами и голубыми как небо глазами. Его любимым занятием было чтение. Если позволяла погода, он брал с собой книгу о любви какого‑нибудь из прекрасных принцев и знатных воинов прошлых лет, пару яблок – и уходил в тенистый парк поместья. Если же на улице было холодно и лил дождь, он устраивался у камина в темном холодном зале или же делал уютное гнездышко из пледов и одеял на своей кровати и читал, грея руки о чашку с горячим травяным чаем или, при большой удаче, какао.       Если бы кто‑то поинтересовался его мнением, то Доминик сказал бы, что предпочитает провести так всю жизнь. Однако его мнения никто не спрашивал, и после шестнадцатилетия юный дворянин должен был предстать перед светским обществом. Бал дебютантов намечено было провести в замке графа де Верне. В этом году праздник должен был удостоить своим посещением сам герцог Монплезир, бастард короля…"       Тут за ширмой раздалось хмыканье.       – Не мешайте мне, – обиделся Жан‑Луи, – не могу же я вставлять настоящие фамилии в выдуманную историю! Настоящий бастард короля никогда бы не сделал такого, о чем я вам буду рассказывать!       – Нет‑нет, продолжайте, пожалуйста, я не хотел прерывать вас, мсье! – судя по голосу, шевалье еле сдерживал смех.       "На то, чтобы обеспечить Доминика подобающим нарядом, ушла чуть ли не половина годового бюджета поместья. Нико был поздним ребенком, и старенькие родители хотели своему малышу счастливого будущего с богатым и любящим альфой. Поэтому в поместье был вызван лучший портной из ближайшего городка. Он уже много лет шил наряды для местной знати на свадьбы, балы и юбилеи, и обещал, что в новом наряде Доминик затмит собой всех дебютантов.       И вот торжественный день настал. Подъезжая к замку в практичной черной карете, запряженной всего парой лошадей, юный дворянин был ослеплен блеском богатства. Белые, розовые, зеленые и ярко‑алые экипажи, украшенные гирляндами и влекомые холеными гладкими конями, с гордостью несущими на головах роскошные плюмажи, подъезжали к ярко освещенному крыльцу. Из них выходили прекраснейшие в мире омеги, разодетые по последней моде, сверкающие драгоценностями и причесанные так, как будто их парикмахеры практиковались у кондитеров, которые делают на заказ бисквитные торты с огромными кремовыми розами.       Доминик в своем серо‑голубом жюстокоре, расшитом по обшлагам серебряной канителью с мелкими и не самыми ровными жемчужинами, выглядел откровенно бедным и старомодным. На его чулках не было модной в этом сезоне искры, туфли не радовали взгляд драгоценными пряжками, а если присмотреться – о ужас! – их уже надевали до бала и чистили! Вершиной же несоответствия канонам была его прическа – собранные в высокий хвост золотые локоны, украшенные бантом, на котором красовался единственный перстень обедневшего рода, передававшийся по омежьей линии. Массивный, старой и неизящной работы, он привлекал излишнее внимание плохо ограненным, но приличных размеров бриллиантом, рассыпавшим вокруг Доминика радужные брызги. Папа плакал, пряча шинку кольца в узел пышного банта, чтобы перстень казался брошью, а не тем, чем действительно являлся.       Шаркнув пару раз ногой в почтительном приветствии хозяевам замка и вытерпев покровительственное "О, как вырос ваш мальчик!" и щипание за щеки от каких‑то престарелых знакомых родителей, Доминик присмотрел было себе уютное местечко за колонной, но тут по толпе прошли волны шепотков: "Герцог, герцог приехал!" – и альфы склонились в поклонах, а омеги элегантно присели в реверансах. Доминик тоже присел, каким‑то образом оказавшись в первом ряду аристократов у прохода, образованного лакеями для дефиле герцога Монплезира.       Герцог был молод – лет двадцати. Высокий и широкоплечий альфа с буйной копной черных волос, вопреки придворной моде не уложенных в букли и кудряшки. Алый, сшитый по последнему писку моды аби был распахнут, и под ним можно было увидеть черный камзол, ослеплявший сиянием драгоценных камней. Но еще ярче сияли черные демонические глаза герцога, выискивающие в толпе привлекательных омег. Заметив миленькое личико, герцог складывал губы в подобие улыбки и указывал пальцем на кандидата в фавориты, к которому тут же подбегал один из сопровождающих королевского бастарда прислужников.       Дойдя до затаившего дыхание Доминика, герцог остановился и ткнул пальцем в сияющий бриллиант:       – Достойная драгоценность. Огранка, конечно, старомодная, и оправа никуда не годится, но… – он взял Доминика за подбородок и взглянул ему прямо в глаза своими демоническими безднами, на дне которых плясали огни страсти, – камни чистой воды. И обойдутся мне недорого, я думаю.       Доминик забыл как дышать. Он не мог сказать ни слова и был в предобморочном состоянии. Сила, сквозящая в каждом движении царственного альфы, казалось, парализовала его…"       Из‑за ширмы раздался сдавленный стон. Видимо, шевалье представил альфу.       Вдохновленный, Гренель продолжал:       "– Сегодня. – Палец герцога уперся, казалось, прямо в сердце омеги. Тот стоял ни жив ни мертв. Отец выскочил из‑за спины, склоняясь в поклоне:       – Ваше высочество, это фамильный перстень, он передается в нашей семье уже много поколений, пожалуйста, мы не можем его продать… – но молодой и сильный самец, не дослушав старого альфу, устремился прочь.       Бал для Доминика прошел как в тумане. Завистливые шепотки омег, циничные усмешки альф, музыка и огни, сливающиеся в бесконечную карусель... Доминик сам не помнил, как просуществовал до конца бала. Наконец отведенное приличиями время кончилось и можно было отправляться домой.       Молодой омега помог отцу спуститься по крутой лестнице, но возле скромной кареты их уже ждали двое громил из тех, что ошивались возле герцога:       – Господа, молодого шевалье сегодня ожидает герцог, а вы, папаша, можете ехать домой.       – Но… как же… так нельзя! – возмутился было отец, но сильные руки оторвали его от Доминика, втолкнули в карету и хлопнули лошадей по крупам, отчего они, вспомнив молодость, резко рванули с места и порысили прочь.       – Вы не сделаете этого, – похолодевшими губами проговорил Доминик, – я буду кричать!       С гнусным смешком один из громил взвалил его на плечо, а второй заткнул ему рот грязным платком, извлеченным из кармана. И как Доминик ни сопротивлялся, ни размахивал ногами, пытаясь ударить своего носильщика, тот легко дотащил его до роскошной спальни и бросил на белые шелковые простыни с герцогской монограммой:       – Ваша светлость, птичка прилетела, ‑ осклабился громила.       – Прочь! – раздался рычащий голос, от которого у юного шевалье чуть не остановилось сердце. Герцог, только что принявший ванну, еще с мокрыми волосами и одетый только в черный шелковый халат, под которым видна была мощная, поросшая черными волосами грудь, склонился над беззащитным пленником с торжествующей улыбкой: Ты – мой!       Доминик плененной пташкой извернулся на скользких простынях, упал с кровати и в одно движение взлетел на широкий подоконник открытого окна. Да, все в нем замирало от вида могучего альфы и в сердце рождалось доселе неизвестное чувство, но отдаться вот так, как развратные омеги – о нет, он не мог!       – Если только ты догонишь меня! – крикнул он и спрыгнул в темноту замкового сада".       – Спасибо, мсье Гренель, можете собирать материал, – раздалось из‑за ширмы.       Гренель, почему‑то смущенный, собрал шпателем нужное, стараясь не смотреть в глаза шевалье, в которых бесились смешинки.       – Можете одеваться, – буркнул он и отвернулся.       – Простите меня великодушно, – весело сказал шевалье де Камбер, надев брюки, – но я не мог позволить бедному Доминику бегать по темному саду. – Он застегнул рубашку, повесил на руку сюртук и продолжил:       – Но признайтесь, мсье Гренель, вы таки почитываете на ночь омежьи романы? Не стесняйтесь, в этом нет ничего плохого.       Он очаровательно улыбнулся и продолжил:       – Такие истории бывают и в жизни. У меня тоже была.       – И что же вы – тоже прыгали в окно или таки решили не бегать по саду? – решил уколоть уличенный в постыдной страсти Гренель.       – Ни то, ни другое. Он не был герцогом, а окно было закрыто.       – И вы… и он вас…       – И я его убил, ‑ будничным тоном ответил шевалье.