Лучшая история любви

      – Омега и бета, – удивился Жан-Луи, читая пожелания Этьена. – Это очень… необычный запрос, месье Гранд.       – У вас очень необычный эксперимент, месье Гренель.       Жан-Луи не нашелся, что возразить.        – Что же, тогда начнем.       Этьен отошел за занавеску и, судя по звукам, принялся раздеваться. На кушетку он лег совершенно голый. Никаких условий, никакого стеснения - но и пошлости в его действиях не чувствовалось: исключительно деловой подход. Он был по-своему – по-альфьему – красив: спокойные широкие черты лица, светлые волосы, белокожее скульптурное тело… Однако он был омегой, с аккуратным, но все же омежьим членом, большими розовыми сосками и нежным ароматом, усилившимся, как только Этьен улегся на кушетку и расслабился.       Жан-Луи еще раз проконсультировался с бумажкой.       – Итак, если позволите, омегу я буду называть Антуаном. Есть ли у вас пожелания насчет имени беты?       Этьен облизал губы – жестом поспешным, отнюдь не соблазняющим.       – Если это возможно… Илайа.       Гренель удивился – в который раз с этим омегой.       – Илайа? Как нашего старшего помощ… – он осекся. Первым порывом было отказать, ведь говорить пошлости о реальном человеке, который в данную минуту проверяет боевую готовность корабля, прокладывает курс – или даже, по своему обыкновению, рассказывает невероятные истории двум самым юным пассажирам, показалось непозволительной греховностью. Но уже в следующую минуту Жан-Луи передумал: кто он такой, чтобы осуждать чужие мечты, особенно если результаты послужат на благо? Вздохнув, он уселся на свой табурет и принялся за историю:       – Омега Антуан был человеком дела и не тратил времени на ухажеров. Работы по хозяйству было много, а помощников мало – дети еще слишком малы, а нанимать работников не по карману – так что мысли об удовольствии занимали не первое, не второе и даже не сотое место в списке ежедневных хлопот Антуана. Но вот однажды, в портовом трактире, куда он поставлял свои товары, он увидел приметного бету с красивым лицом, открытым ветру, солнцу и приключениям. Тот стоял прямо, словно мачта, с плечами, расправленными могучими реями, и грудью, вздымающейся гордым парусом. Он смотрелся пропитанным морем боевым кораблем, случайно забредшим в грязную многолюдную гавань портового города. Антуан смотрел на него и удивлялся: вот ведь, считается, что беты не пахнут. А этот пах, еще как, – солью, решимостью, свободой. С таким хотелось провести ночь. Хоть одну. Урвать немного вольного ветра.       Этьен заворочался – возможно, он просто устал лежать в одной позе. Жан-Луи сам не понимал, почему в голову лезли все эти странные отступления, и он заторопился, не желая утомлять своего подопытного.       – Прислушавшись к разговору неизвестного моряка с трактирщиком, Антуан узнал, что у беты красивое имя - Илайа, и пришел он в поисках ночлега, которого, на счастье Антуана, в переполненном трактире не нашлось. «У меня есть свободная кровать, - сказал он, нагнав Илайю в дверях трактира. – За тридцать ливров она твоя. А также бочка чистой воды и горячий ужин». Илайа с радостью согласился, и они не медля отправились домой. Ужинали вместе, разделив скромное угощение на четверых. Хотя Марлен и Реми почти ничего не ели: так и сидели, открыв рты, прерываясь только на то, чтобы попросить невероятного гостя о новой истории. А уж рассказывать Илайа умел: о далеких землях, чудных животных, волшебных народах. Даже Антуан, не большой любитель сказок, слушал, не отрываясь. Сердце билось быстрее при рассказах о свободных землях, где каждый был сам себе хозяин, где омега имел те же права, что и альфа, где прошлое было не важно, а будущее – не предопределено.       В какой-то момент, пока дети спорили, верить ли, что в далекой пустыне водится животное с такой длинной шеей, что погладить голову можно только с церковной колокольни, Антуан тихонько коснулся пальцев своего гостя. Игр он никогда не любил, а в этот вечер не хотелось даже двусмысленностей. Илайа с удивлением поднял взгляд, будто убедиться, что это не случайность, а потом так же ненавязчиво погладил в ответ ладонь. Одинаково грубые, отличающиеся лишь расположением мозолей, их руки соединились, скрепляясь обещанием поделиться теплом. Так и получилось, что они вместе убрали со стола, вместе уложили детей, а потом вместе легли на кровать.       Этьен чуть громче вдохнул. Рукой скользнул между ног, еще не касаясь себя, просто поглаживая светлую кожу на бедрах. Запах его усилился, стал соблазнительно-приторным.       – Тела у обоих уже горели желанием, и они решили не медлить. Илайа уложил Антуана на спину и навис, нежно целуя в губы… – Жан-Луи увидел сдвинувшиеся светлые брови и поспешил исправить ситуацию: – Но Антуан мягко отстранился. Не отрывая взгляда, словно спрашивая разрешения, он приподнялся. Надавил на плечи. Если Илайа и удивился несвойственной омегам напористости, вида не подал: послушно лег – и даже улыбнулся, когда Антуан навалился, вдавливая своим немаленьким весом в кровать. Позволил целовать себя, гладить вдоль ребер, сжимать ягодицы и тереться возбуждающимся от вседозволенности членом. В груди Антуана бушевал пожар, раздувшийся от несмелой искры: неужели ему и вправду будет дозволено… все?       С кушетки раздалось торопливое дыхание и ритмичное хлюпанье: Этьен ласкал себя быстро и как-то очень сосредоточенно. Запускал пальцы в анус, собирая смазку, и снова возвращался к члену. Сжимал большой кулак вокруг ствола, а свободной рукой наглаживал головку.       Стало ясно, что трехтомника здесь не получится. Жан-Луи перешел к основной части: – Антуан целовал напряженные мышцы живота, спускался ниже, пока не добрался до красивого темного члена, который совсем не пах, зато так удобно помещался во рту, упираясь в заднюю стенку горла. Руки действовали без приказа, скользили вдоль сильных бедер, очерчивали мускулистые ягодицы, но на большее не решались. Не смели. И тогда Илайа отдался сам. Расставил ноги, сгибая в коленях, открылся навстречу дрожащим пальцам, жадным губам и разгоряченному языку. Антуан использовал свою собственную смазку, увлажняя узкий вход, размазывая по гладким стенкам, втирая собственный запах в этого свободного, сильного, красивого бету. Хотелось сделать его своим, хотя бы на одну ночь почувствовать, каково это: обладать и дарить удовольствие, иметь контроль и в то же время выбор, чувствовать, как чужое тело ждет его, а потом замирает в руках, стонет, дрожит, доверяется. Антуан навис, зажимая запястья Илайи над головой, а членом прижался к скользкому входу. Целовал губы, щеки, подбородок, лизал под челюстью, покусывал шею – ласкал, пока не погрузился полностью. А там затих, сотрясаясь всем телом. Было тесно, жарко, остро – слишком хорошо.       Этьен на кушетке теперь кусал губы, заглушая стоны. Бедра его неконтролируемо дергались вверх, а вот трогать себя он перестал – вместо этого пережал напряженный покрасневший член у самого основания. Не хотел кончить слишком рано? Ждал конца истории?       – Финал был совсем близок, но без Илайи – немыслим. Антуан принялся толкаться внутрь, в том же ритме лаская темный ствол. Илайа охнул, закинул ноги ему на поясницу, подставляясь под нежность, подмахивая и полностью отдаваясь. И в этом доверии он казался большим мужчиной, чем все альфы вместе взятые. Эта мысль заставила двигаться быстрее, резче, входить до самого упора, дышать с хрипом – и вот Илайа сдавленно вскрикнул, выплескиваясь в кулак, и Антуан кончил следом, орошая спермой идеальные ягодицы и судорожно сжимающийся припухший вход. Это было…       Гренель не договорил, потому что Этьен предпочел присоединиться к героям истории, и теперь лежал, глубоко дыша и прикрыв лицо сгибом локтя – будто отгораживаясь от того, что, как он знал, последует за наслаждением. Стараясь действовать аккуратно, Жан-Луи провел требуемую процедуру, а после присел на край кушетки:       – Не хотите ли услышать финал моей истории?       – Там есть еще? – спросил Этьен, так и не открывая лицо.       Парфюмер вздохнул:       – Когда они лежали рядом в кровати, Антуан рассказал Илайе, что дом и земля уже проданы, а вещи собраны – и что он уезжает в Новый Свет, искать новую жизнь для себя и малышей. И он спросил, не захочет ли Илайа поехать с ними и разделить этот шанс, этот риск – и эту свободу.       Некоторое время Этьен молчал, только шумно сглатывал.       – И что ответил Илайа? – спросил он наконец – тише, чем обычно.       Жан-Луи дернул плечами.       – Это нужно будет узнать у Антуана – ведь он один оказался достаточно смелым, чтобы рискнуть. ***       Следующим утром парфюмер встретил Флорана на палубе. Тот стоял, вцепившись в поручни, и просто смотрел вдаль. Гренель и сам полюбил такие прогулки, как и некоторые из его подопечных омег. Невозможно все время работать, смешивать ингредиенты. Иногда просто следовало очистить голову от лишних мыслей, и морской ветер способствовал этому.       – Вам нравится море, Флоран? Вы так любуетесь, – вежливо произнес Жан-Луи.       – Пока нравится, но я еще не видел шторма, – обернулся к нему Саваж.       – Тихо, не накличьте! Не дай бог, услышат наши доблестные моряки.       – Я впервые на море. Вернее, это уже океан, и он такой разный каждый день, – оживленно сказал омега.       – Нам удивительно везет с погодой. Гм, Флоран, я хотел пригласить вас… Послушайте, я не очень понимаю, почему с вами так сложно, я думал, будет наоборот, – неуверенно произнес парфюмер.       – Простите, – омега скривился, – реакции тела невозможно предсказать. Зачем вы тогда сказали про укусы? У меня сразу все упало. Хотите я вам покажу следы? Ничего там нет романтического и красивого.       – Это мне впору извиняться. Но я хотел позвать вас повторить попытку. Еще раз.       – Вы платите, – пожал плечами Флоран, – пойдемте.       На этот раз, войдя в каюту-кабинет, омега сразу же прошел за ширму и скинул белую рубаху.       – Смотрите, – сказал он, поворачиваясь к Гренелю спиной. Тот с содроганием уставился на кривые, несимметричные шрамы на левом плече, ближе к шее.       – Один клиент перечитал мифов и легенд. Вообразил себя моим истинным альфой и чуть не загрыз, пытаясь поставить метку. Последнее, что я помню – его обещание выкупить меня и сделать мужем, – Флоран говорил об этом ужасе так равнодушно, что Жан-Луи заподозрил игру.       – Всем известно, что это дикое суеверие, – произнес он менторским тоном.       – Наверное, не всем, – усмехнулся Флоран. Он надел рубашку, но принялся стягивать брюки. Вот уж кто не смущался ни своей наготы, ни чужой. Он казался сильным в своей броне цинизма. Но сломать одним словом можно любого.       Жан-Луи вздохнул, поджидая, когда Флоран уляжется на кушетку, заглянул в листочек с записями, который тот выдал ему перед тем, как лечь. Видимо, больше не надеялся на фантазию парфюмера.        «Альфу зовут Рене. Он невысок, крепок. Лицо простое и добродушное. Он гладит и ласкает мои ноги. Уютно и тепло», – было написано там. Зачем он нес отсебятину? Про поцелуи, больше похожие на укусы… Надо бы отрешиться от собственных хотений, - подумал парфюмер.       – Вы сидите на террасе своего дома, близится вечер, дневное тепло уходит. Но в кресле-качалке так удобно, а перед глазами такой потрясающий вид, что не хочется вставать и уходить. Бескрайние поля, бесконечное небо, никаких назойливых соседей, только желанный альфа, колющий дрова для камина. Звонкие удары топора, запах свежего дерева и здорового, терпкого пота мускулистого тела. Следить за отточенными движениями умелых рук – чистое удовольствие. Пляска мускулов завораживает так же, как и огонь в камине.       И вот уже Рене размашисто шагает, неся перед собой охапку бревнышек. Проходит мимо, в дом, обдав неповторимой смесью мускуса, кедра и смолы. Слышен деревянный стук, звук плещущей воды, звяканье посуды.       – Холодает, родной, что же ты, – с этими словами Рене накидывает вам теплый плед на плечи, а затем вручает большую кружку с только что заваренным цветочным чаем. Он улыбается глазами, лучики морщинок веером разбегаются к вискам. Рене тоже прихлебывает чай. А потом пододвигается поближе, вместе с низкой скамеечкой. Вы, предвкушая, сбрасываете мягкие сапожки. Рене укладывает ваши ноги себе на колени и не спеша приступает к массажу ступней. Руки у него мозолистые, немного шершавые, но такие горячие, что блаженное тепло начинает струиться вверх после первого же касания. Альфа методично растирает каждый пальчик, точно зная, как правильно размять, как с силой, но нежно, провести по своду стопы, чтобы не было щекотно, а только жарко. Он, кажется, никуда не торопится, так же размеренно рассказывая, как обихаживал сегодня копыта жеребенка. В голосе его прячется хриплая смешинка.       Вам хочется даже пошутить, сравнить себя с усталой рабочей лошадкой. Но язык уже не ворочается, кровь ускоряет свой бег, тяжелый пульс бьется в паху, в груди, в горле, в висках. Легкие, огненные касания движутся все выше по ногам, неспешно подбираются к самому сокровенному. Губы у Рене тоже всегда горячие, как будто он родился в жерле вулкана. Вы плавитесь в его огне. Кровь грохочет в ушах, вы не слышите слов, но знаете, что он всегда говорит: «Еще минуточку, родной, сейчас будет еще лучше». Сильные руки подхватывают вас, чтобы внести в дом, уложить в самое необходимое и надежное место – в вашу общую постель.       Жан-Луи говорил и говорил, сам погружаясь в состояние, близкое к трансу. Ему требовались вовсе не такие фантазии, но все усиливающийся запах гиацинта перестал быть водянистым и легким. Горьковатый гальбанум добавлял глубины. Пудрово-ирисовые ноты кружили голову, тяжелое дыхание возбужденного Флорана слегка нервировало. Но первое, о чем думал поставщик Двора Его Величества - какой же невероятный букет получился! Как сохранить, приумножить, оттенить и поддержать его нотами других омег и да, сделать фантастические духи. Он даже придумал название - “Лучшая любовная история”.