В грядущем прошлое тлеет

      От каменных стен гулким эхом отдавался цокот низких каблуков фашистских сапог. Даже здесь, в темном подвале для пыток и допросов военнопленных в главном штабе Вермахта кое-где на стенах виднелись красные, как спелая рябина или свежая кровь, флаги со свастикой на белоснежном пятне. Высокие потолки, куча дверей и ходов, как в подземном лабиринте, и запах сырости и металла в воздухе. Надо сказать, что Союзу это все в новинку. За три года войны он еще ни разу не был так близок к немецкому дому, как сейчас. Но страха не было. Его место занимало чувство, похожее на сожаление и одновременно ненависть. Рейх пах... детством. Возможно, его запах ассоциировался у СССР с детством даже сильнее, чем запах отца. С отцом были связаны не самые приятные эпизоды, о которых мужчина предпочитал и вовсе не вспоминать. А вот с Третьим Рейхом Союз провел свои лучшие годы, которые он бы с уверенностью мог назвать счастливыми. Поэтому это и было так тяжело, и сожаление обрушилось на него огромным, почти неподъемным грузом. Сожаление о том, как сильно изменились их отношения с дружеско-романтичных на этот кошмар. Советский Союз не мог похвастаться огромным количеством друзей — лишь их качеством, и предательство самого близкого из них было слишком травмирующим. Естественно, свои чувства мужчина держал под замком, тем более, что он давно пережил и нежелательные изменения, и предательство. Он искренне ненавидел нациста, но этот запах... каждый раз заставлял СССР испытывать слишком противоречивые чувства. Даже в этой ситуации, когда его поглощает досада за собственный промах: так просто дать себя схватить. Резковатый омежий запах смешивался с ароматами железа, камня и слепой агрессии. Рейх ликующе чуть подпрыгивающей походкой расхаживал перед закованным в цепи СССР и скалился так, будто заполучил главный приз своей жизни. На полторы головы ниже него, в аккуратной приталенной нацисткой форме, будто доминант в садо-мазо игре. По крайней мере, у СССР немецкая форма всегда вызывала ассоциации с этой "больной" игрой. Союз ненавидел игры. Слухи о том, что гроза всей Европы двадцатого века, посмевшего напасть на большевистскую милитаризированную Россию и развязать войны всюду вокруг себя, на самом деле омега, зачастую вызывали у многих кривую усмешку и вздернутые в неверии брови. Союз никогда не был в их числе. Он слишком хорошо знал Рейха и всегда предполагал, что тому уготовано великое будущее и он станет невероятно успешной и сильной страной. Но он не мог знать, что уместное для Рейха высокомерие превратится в чувство превосходства своей расы над остальными, которое приведет к этой войне и жесточайшему геноциду. В какой-то степени СССР мог его понять. Рейх в своей давней, полной потрясений, молодости желал только, чтобы все были равны. Чтобы омег не насиловали на дорогах, в казармах, не растерзывали их в порывах животной страсти, подкарауливая и накидываясь стаями. И отец Рейха, Германская Империя, только способствовал развитию такого комплекса у омеги на почве своего пола. С самого детства он наблюдал за тем, как отец винит его мать, Веймарскую Республику, в том, что она не смогла родить ему достойного наследника-альфу или хотя бы бету. Рождение первенца-омеги, по мнению ГИ, было ужаснейшим позором. И все это негодование, ненависть и несбывшиеся надежды обрушивались на Рейха с самого детства как лавина. Это просто был тот случай, когда благими намерениями вымощена дорога в ад. Однако это не могло заставить Союза простить бывшего товарища. Одно дело – понять и принять причину его безумия, и совсем другое – бороться с этим безумием. Они могли вместе захватить Европу. Весь мир. Однако Рейх выбрал свой путь и вероломно напал на него рано утром, без объявления войны, как какая-то крыса. У СССР было подозрение, что тот мстит и ему тоже. Правда, за что – этого ему не понять. С омегами у него всегда были так себе отношения. – Ты доволен тем, чего добился? – тянет Союз, из-под ресниц наблюдая за передвижениями Рейха по подвалу. – Захватив меня, ты, конечно, доставишь моему народу много проблем, но это не значит, что ты выиграешь. Если думаешь, что мое исчезновение и пытки изменят ход войны в твою пользу, то ты ошибаешься. Мой старший сын займет мое место и вместе с остальными республиками продолжит делать то, что делал я. Услышав, что пленный подал голос, Третий мгновенно замер, остановившись к нему полубоком, ровный, как натянутая струна – немецкая выправка. Хлестнул горящим взглядом, в котором по сути не было злости или чего-то слишком яростного: этот омега умел скрывать эмоции, когда нужно. Он так ловко манипулировал собственным поведением, движениями, голосом, как прирожденный актер, что за его безумством на сцене всякий высший критик не заметил бы холодного расчета и подтекста. Все его действия и высказывания зачастую были предельно драматичны и эмоциональны. Он не просто оратор, он — актер большого театра. Настолько большого, что охватывает целую страну, мысли и сердца миллионов людей. Хотя сейчас его не ограничивают даже рамки своего государства: теперь эта идеология продвинулась и дальше. – Тебе не давали приказа говорить, – приблизившись и чуть наклонившись вперед, чтобы смотреть оппоненту в глаза, прошипел нацист. – Я не выполняю твои прика- Советский Союз не смог договорить, так как изящная ладонь ощутимо ударила его по щеке. Настолько "ощутимо", что, скорее всего, останется след. Рейх сильнее, чем кажется, в том числе и физически. В этом хрупком и изящном теле скрывается сила. Нет, не та грубая сила, которой зачастую обладают альфы, а хлесткая и резкая. Прямо как эта пощечина. – Я знаю, как сильно ты любишь своего сыночка-преемничка. Небось ты так гордишься тем, что он уродился таким, каким ты хотел, да? — в словах Третьего Рейха прослеживалась его детская обида на своего собственного отца. Первый ребенок Союза – альфа, а как может быть по-другому? Россия выглядит точной копией СССР с явно прослеживающимся сходством со своим дедом, Российской Империей, в честь которого его и назвали. С самого начала Рейх посчитал это странным: назвать сына именем нелюбимого и ненавистного отца. Разве что Союз на самом деле в глубине души все-таки любил РИ? Но эту мысль Рейх быстро отметал, потому что привык судить людей по себе, и поэтому просто списал факт присвоения имени ребенку в честь его деда на какую-то очередную глуповатую русскую традицию. Союзу не нравилось слушать, как этот опасный человек отзывается о его детях. Это пугало и заставляло желудок скручиваться в тугой жгут. – Я уже говорил, что ты сильно меня недооцениваешь, коммунистическая швайне. Захватить тебя – это уже половина победы. Можно сказать, Россия в моих руках. А после его пленения захватить остальной твой бесполезный выводок не составит труда, — Рейх злорадно усмехнулся. Хоть Союз и пытался всеми силами не выдавать дискомфорт от упоминания его детей, немец точно знал, что это его больное место. Самым худшим врагом может стать только лучший друг. – Мне даже не интересно, с чего это ты так решил. – наигранно скучающе протянул СССР, отворачиваясь. Так же, как когда-то Гитлер решил, что захватить Сталинград – приоритетная задача его армии. Мол, русский дух падет, если лишить их этого важного государственного символа. Что ж, кто знает, может, это и правда. Город-то они в итоге отстояли. Ни для кого уже не было секретом, что командование вермахта было чересчур помешано на этих мифических штуках, на самом деле к войне не имеющих никакого отношения. Хотя, опять же, кто знает… ****       Здание недалеко от Рейхстага. Защищено со всех сторон и, по словам архитекторов, способно выдержать удар самой большой бомбы. Рейх, воодушевленный и вдохновленный, летящей походкой шел по длинному коридору в направлении комнаты сына. Он был так взволнован и очень сильно хотел видеть своего горячо любимого сыночка. Германия всегда поддерживал отца, да и потенциального преемника стоило держать в курсе дел. Рейх прошел по витиеватым коридорам без каких-либо трудностей и неудобств, ведь он сам наблюдал за проектированием лучшего защитного бункера для своего драгоценного преемника, которого Рейх любил всем своим естеством и не видел особого смысла скрывать это. Все родители любят своих детей, но вот омега-папа, по мнению самого нациста, заслуживал отдельного "родительского ранга". Он сам родил его, сам воспитал, не прибегая к помощи кого-либо, и теперь не мог нарадоваться каждый раз, когда его взор падал на уже такого взрослого Германию. В глубине души для Третьего Рейха Герман был все еще тем самым беззащитным и полностью зависящим от него младенцем. Вот, наконец, заветная дверь из дорогого дерева показалась, и Рейх, в своей давней манере, не стучась, распахивает ее. Обычно он старался не нарушать уединение Германии, который, вообще-то, уже вошел в подростковый возраст, но сегодняшний день был исключением. Рейх был так воодушевлен пленением Союза, что распахнул тяжелую дверь без задней мысли. Изящный омега замер на пороге, когда к нему резко обернулись две пары глаз, вместо одних. – М-майн фюрер… - немного заикается командир немецкой разведки, но быстро овладевает голосом. – Приветствую! Рейх влетает в комнату и отталкивает взнесенную было вверх правую руку командира вместе с ним самим. Германия, сидящий на кровати с комом военной полевой формы в руках, ошарашено смотрит на отца, отчего-то мгновенно растерявшего все вдохновение и налетевшего на собственного подчиненного. – Что ты тут делаешь? Выметайся! Я сказал, чтобы за ним присматривали солдаты, так какого коммунистического черта ты тут забыл..? Командир, лепеча под нос оправдания, пулей вылетает из комнаты, и дверь за ним с грохотом захлопывается. Этим "гостям" не запрещалось приходить в комнату к Германии, но сейчас отдельный случай, и омега взволнован, он уже на грани. Рейх стоит посреди комнаты, вздыбленный, и еще с пару секунд смотрит тому неудачливому командиру вслед. Потом поворачивает все еще горящий, но уже более успокоенный взгляд на сына. – Потрудись объясниться. – грозно требует он, но затем чуть смягчается, когда смотрит в карие глаза Германа, - Сынок. О, Рейх догадывался, что все это значит. Еще совсем недавно до него дошел слушок, что Германия что-то там вбил себе в голову и теперь рвется послужить Великой немецкой стране на войне. Он и сам проводил с Германией такие беседы, и не один раз. Молодому альфе было всего шестнадцать, и он понятия не имел, что такое война, но юношеский максимализм, кажется, отравил мозг и его любимому сыночку. Как же так? Германия, всегда такой рассудительный и здравомыслящий, теперь собирается пойти против воли своего папы? Вот и сейчас Германия уже не выглядит растерянным или удивленным – он хмурится, глядя на отца, и встает с кровати, резко откидывая на нее ком одежды. Но когда видит немного растерянный и грустный взгляд своего папы, он тут же меняет свое решение. "Хватит нянчиться со мной, я уже не маленький!" – это те слова, которые Герман так рьяно планировал сказать своему папе, но сейчас он просто не может разочаровать его. Он всегда был послушным сыном, которым Рейх заслуженно гордился, но сейчас, в тяжелые для народа времена, во время войны, Германии хотелось помочь, а не сидеть как принцесса в башне. Ему надоело. Надоело, что папа запер его в этой охраняемой люксовой тюрьме и шагу ступить не дает, обосновывая это заботой. Что всюду за Германией следует канвой из вооруженных до зубов офицеров, призванных защищать его. Что, даже гуляя по этому бункеру, вдали от полей сражений, он не может почувствовать себя свободным, потому что отовсюду чувствует обращенные к нему взгляды тех, кто должен незаметно приглядывать за ним. Неужели у Рейха все настолько хорошо идет с войной, что он может позволить себе тратить лучший состав личной армии на присмотр за ребенком, который итак никуда не суется лишний раз, с детства послушный и уравновешенный? Германии надоело, что отец не доверяет ему, что ведет себя, как слетевшая с катушек мамаша. Парень чувствовал себя принцессой, заточенной в замке и охраняемой драконом, – притом, что он был альфой, а его отец, возглавляющий такое сильное государство и развязавший две войны – омега, – и это день ото дня заставляло его молодое сердце бунтовать все сильнее. Нет, он ничего не имел против «омег на троне». С детства его воспитывали на идеях гуманизма и равноправия, так что не возникало даже мысли, что это неправильно. Просто Германии тоже хотелось достичь чего-то самостоятельно, как это сделал Рейх. Он хотел стать таким же великим, как отец, но сам же отец будто бы всячески препятствовал этому. – Не будешь говорить? – прищуривается Рейх, складывая руки за спиной и расправляя плечи. – Ну что ж, я все равно выпытаю правду у командира, даже если ты откусишь себе язык. Но дай-ка угадаю: ты договаривался с ним о возможности вступления в отряд шпионов, так? Германия сжал губы и отвернулся. Он одновременно восхищался этой способностью Рейха видеть людей насквозь, так что порой казалось, что он читает их мысли и знает все обо всех, но и эта же способность его порой дико раздражала. Вот как сейчас, например. Лучше бы отцу вообще ничего не знать, но, кажется, он сам виноват в том, что прокололся. Не услышал шагов за дверью, не придумал вовремя достойное оправдание и буквально позволил отцу читать себя, как раскрытую книжку. Вдруг Рейх, устав ждать хоть какого-нибудь ответа, подходит к широкой кровати и берет брошенный сыном ком одежды. Полевая форма… Ну уж нет. Германия никогда ее не наденет. Третий не позволит этого. И он в пару сильных резких движений рвет крепкую ткань на куски. Германия даже не успел понять, каким именно образом это произошло, потому что смотрел в пол, чтобы не встретиться взглядом с отцом. Но когда он поднимает голову и видит эту качественную немецкую форму, он понимает, что случилось. Третий Рейх сплевывает кусок ткани. Острые зубы. Герман инстинктивно тянется пальцами к своему рту. Его зубы точно такие же, как и у папы. Еще в детстве он заметил эту особенность и поспешил узнать у всех вокруг, что это невероятная генетическая особенность досталась Рейху, а в последствии и Герману, от Германской Империи. ГИ был огромным и сильным альфой с полным ртом ужасающе острых акульих зубов. Сейчас Германия растерян, потому что он не помнит, пользовался ли его папа когда-либо этой своей особенностью. Но смотря на то, как взрослый омега брезгливо достает застрявшую нитку изо рта, сомнений не остается, а форма оказывается безнадежно испорчена. Герман огромным глазами наблюдает за его манипуляциями, не в силах как-либо среагировать. Любой альфа позавидует его папе-омеге! – Что т- – Тшшш. Гера изумленно замирает, ощущая легкие прикосновения чужой руки к своей щеке. Рейх заглядывает в его лицо, и в глазах его читается неприкрытая нежность. Этот взгляд всегда казался Германии несколько пугающим и таким родным одновременно. Снова его папа "играет" с ним, манипулирует его эмоциями. Только что Третий был явно зол и рассержен – разорвал его военную форму, а сейчас так нежно гладит Германа по лицу, словно самое драгоценное сокровище мире. Они стоят так какое-то время, глядя друг другу в глаза, одного роста, но в то же время Рейх кажется куда утонченней угловатого Германии. Но этот контраст ложен, ведь Рейх куда сильнее своего сына, хоть в это и трудно поверить. Его руки вовсе не хрупкие – они жилистые. Германия слишком юн, чтобы Рейх уступал ему в физической силе. Этот парадокс не смог бы передать в своих картинах сам Леонардо да Винчи, потому что такое явное несоответствие вкупе с красотой – куда сложнее даже загадочной улыбки Мона Лизы. – Их либэ дихь. – шепчет Рейх, трепетно проводя кончиками пальцев по щеке сына. – Я лишь думаю о твоей безопасности. Ты еще молод, ты не видел, насколько ужасна эта война. Как-то раз мне доводилось побывать на фронте, и теперь я скорее продам душу дьяволу, чем пущу тебя в это кровавое месиво. Я понимаю тебя. Каково это, должно быть, тяжело – сидеть здесь, взаперти, зная, что твои люди, наш великий арийский народ сейчас отдают свои жизни за великое будущее всех немцев, всех, в ком течет наша чистая кровь. И, – он заламывает брови, вмиг становясь таким лживо-хрупким, таким несчастным из-за своей преданной любви, – Поверь, если ты вдруг умрешь, если я тебя потеряю – это станет концом всего. Ты – как талисман для всей нашей страны, я чувствую это. Если мне удастся сберечь тебя – значит, я сберегу и нашу родину. Понимаешь? И я сделаю все на свете, чтобы ты оставался в безопасности. Уничтожу весь мир, если потребуется. Сейчас нужно только покончить с русскими: они – наши злейшие враги, эти комми, борющиеся на стороне красного дьявола. Даже их армия - красная, дьявольская! А потом захватить мир для меня не составит труда, уж поверь. Я сделаю твое будущее самым прекрасным из всех возможных... Германия заворожено слушал тихие, успокаивающие и вселяющие странную надежду, странный прилив сил, речи своего отца, и даже не заметил, как оказался в плену ласковых, но крепких объятий. Он… не мог сопротивляться. Это ведь его отец. Верно… отец… Германия закрывает глаза и крепче сжимает тонкое стройное тело Рейха. Если он смог… если эта хрупкая омега с непоколебимой волей к победе смогла захватить полмира, то Германия не может его подвести. Значит, уж у него-то точно все получится. Ведь он – сын Третьего Рейха. В нем течет голубая арийская кровь и физическая сила альфы. И, когда придет время, он станет даже более великим правителем для этой страны, для всех немцев, чем его отец. Он обещает. – Папа, пожалуйста, это... - Германия хотел сказать "это не то, что ты подумал", но когда он посмотрел в преданные глаза своего родителя, он не смог произнести такую наглую ложь, – Я всего лишь хотел быть полезным, ты же знаешь, что я никогда не имею никаких намерений против тебя... Герман едва ли не заплакал: настолько он чувствовал себя провинившимся перед папой. Как он мог только допустить такую мысль и пойти против его воли?! – Сынок, я не хотел, чтобы это было так... яростно... – Третий Рейх с какой-то грустью глянул на клочки формы, которые валялись на полу, – Я просто очень боюсь за тебя, солнышко, - Рейх сильнее прижался к сыну. – Папа, я знаю, это я виноват, – Германия опустился на пол, уперевшись коленями в твердую поверхность, – Прошу, прости меня! Омега мгновенно опустился на колени рядом с сыном, чтобы быть с ним на одном уровне. Ну уж нет, его сын не будет вымаливать прощение на коленях. В любом случае, Рейх бы не позволил ему уйти так просто из бункера, будь у Германии хоть десять комплектов формы, это исключено. Рейх очень дорожил Германом, никто и ничто в этом мире не сможет отнять его. Уж об этом Рейх позаботится. Омега всегда заботился о Германии - с самого первого его появления в жизни молодого нациста. *Флешбек* 16 лет назад (1928 год). Третий Рейх дрожащими руками подносил ложку соды в небольшую баночку с мочой. Уже вторую по счету. Первая стоит, абсолютно неподвижная, с осадком той самой соды на дне, будто бы туда и не сыпали ничего. И вот Рейх ожидает с замиранием сердца, что вот именно сейчас гребаннная жидкость начнет бурлить и пузыриться. Но этого снова не происходит. Звучит как приговор. По сути, так и есть. По щеке скатывается одинокая слеза, когда омега вспоминает обстоятельства, при которых был зачат этот пока безымянный ребенок. А можно ли его считать на таком этапе ребенком? Несколько тестов с содой непоколебимо показывали один и тот же чертов результат. Рейх беременен. Он поочередно выливает две банки с мочой в унитаз и тщательно промывает. Есть ли смысл теперь заметать следы? Сколько времени есть у Рейха, пока Германская Империя не заметит его округлившийся живот? Все началось с того, что нацист уже несколько недель "высиживал" план по признанию в любви своему лучшему другу. Он всё идеально рассчитал. Конечно же, исходя из согласия оппонента. В своем секретном дневнике он учёл всё: и день признания в любви, и время на подумать, а затем... долгожданную течку с альфой, о которой Рейх так давно мечтал. Правда, в его планы не входило, что Советский Союз вдруг начнет рассказывать ему про какую-то незнакомую пассию... про другую омегу... Конечно, а как иначе судьба может распорядиться с ним? Как вообще Рейх мог допустить мысль, что СССР разделяет его искренние чувства? Оказалось, что у Союза давно есть "сердечная подруга", как же это мерзко... Которая, к тому же, по некоторым слухам, уже родила ему ребенка. Конечно, в такое поверить трудно, но для Рейха это уже не играло особой роли. Союз совершил вероломное "предательство", сам того не осознавая. Однажды он ответит за это. Такой поворот событий выбил молодого шестнадцатилетнего омегу из колеи, и ему хотелось каким угодно образом закрыть эту дыру в сердце. Восполнить потерю, которая на самом деле была потерей только в теории, Рейх пошел туда, куда никогда не ходил до этого, и переспал с первым же попавшимся альфой, надеясь, что тот поможет ему на момент течки, раз уж Союз не смог. Но вот незадача. Течка-то не началась. Вернее она должна была начаться - были все предпосылки: усиление запаха (немец понимал это по обращенным на него взглядам в общественных местах), внизу живота неприятно тянуло, и время уже подходило. Но сейчас её нет и это было очень страшно. Рейх все равно заперся в определенной части особняка, как он обычно это делал, когда приходило время. Эта махинация была сделана исключительно, чтобы Германская Империя ничего не заподозрил, ведь его отец очень пристально отслеживал течки сына-омеги. Сейчас, когда он не может контролировать свои рыдания, в голову навязчиво приходят воспоминания тех самым событий, которые и послужили причиной той ситуации, в которую Рейх попал. ****       Глубокая ночь. Узкие мощеные улочки Берлина освещают желтые фонари. В воздухе пахнет сыростью и озоном – предвещают дождь. Рейх был слишком разбит, чтобы не завалиться в первый же попавшийся паб, но достаточно зол на самого себя и на того, кто негласно его отверг, чтобы отчаяться окончательно и не отомстить Союзу хотя бы в мыслях. А лучше, в действительности. Здравой, еще не отравленной злобой частью сознания немец понимал, что будет жалеть об этом… после. Он постарался поддаться своему возросшему желанию в преддверии наступающей течки. Омега сидел в центре зала за маленьким круглым столиком, совершенно один, открытый со всех сторон, и его специфичный запах раздавался на несколько метров, что заставляло некоторых посетителей обращать на него ненавязчивое внимание. Особенно тех, кто обладал особенно развитым обонянием, прям как это было с Союзом. Нацист всегда искренне удивлялся тонкому чутью своего друга и, возможно, немного завидовал ему. Хотя сейчас он понимает, что такая способность его на самом деле всё это время привлекала... Рейх от нечего делать заказал себе пива. Потом еще, и еще… пока альфы вокруг не смогли больше переносить его сладковато-горький запах, который только усилился от выпитого алкоголя и подступающих сильных эмоций, и начали наползать, как зомби на дом с живыми людьми. Шестнадцатилетнему подростку, Третьему не сказать, что было страшно – скорее даже, прельщало такое внимание со стороны «сильного» пола. Нет уж, в данной ситуации он не тот, кто должен их бояться. Пускай данное действие они оставят для себя. Немец не собирается мириться с ролью жертвы. Он сам всегда был охотником. Но вот кто тут на самом деле был сильнее – это еще посмотреть. Рейх прекрасно умел сдерживать животные позывы, а вот они все – не то чтобы. Альфы разного порядка подходили к нему знакомиться один за одним, будто негласно выстроившись в очередь. Они якобы лениво вставали из-за своих столов, некоторые - из-за барной стойки, и подсаживались к нему. И каждого Рейх отшивал, быстро окидывая цепким оценивающим взглядом. Хоть нацист расстроен и опустошен, он не будет размениваться на мелочь, у него еще осталась гордость. Если уж он решился на этот шаг, желая отомстить СССР, то Рейх просто обязан выбрать лучшего из лучших. Чтобы даже Союз на его фоне показался жалким малолетним сопляком. (Но таких не было. …И на что он надеялся?). Пассивная агрессия, сожаление и подступающая течка превратили его эмоции и поведение в одну сплошную кашу, в которой было не так уж много места для здравого смысла. Но вот, наконец, омега приметил его. Словно хищник добычу. Высокий, равнодушно потягивающий что-то из своего бокала и даже не глядящий по сторонам. Темный, пронизывающий взгляд, густые брови и матово поблескивающие в огнях паба черные глаза. Чуть пухловатые губы, тонкий свитер, неровно отстриженные волосы, будто он делал это вручную в плохом освещении. Рейху на мгновение показалось, что это сам русский нечаянно забрел в этот притон на главной улице Берлина, и он бы поверил в это, если бы не знал, что СССР сейчас слишком занят уравновешиванием политико-экономической ситуации на своей земле, чтобы выезжать дальше Прибалтики. Опьяненное сознание против воли провело точную параллель между незнакомцем и Советским Союзом. Пьяной, но по-особенному грациозной походкой Рейх бесшумно плывет в его сторону под недоумевающие жадные взгляды других альф. Его почти не качает, лишь глаза пьяно поблескивают. Ауф видерзейн, юнгэн, сегодня он уже нашел того, кого искал. – Сегодня прекрасная погода, не правда ли? – сладко пропел Рейх, плавно опускаясь на стул рядом с незнакомцем. Тот не сразу, но переводит задумчиво-недоуменный взгляд на него. У омеги перехватывает дыхание. Даже смотрит почти как СССР! Вот так удача! Какое-то время альфа разглядывает Третьего, но по его лицу нельзя прочитать, о чем тот думает. – Кажется, будет гроза. – наконец скептически тянет мужчина, вновь отвлекаясь на свой бокал, который, по наблюдениям Рейха, он тянет вот уже с полчаса. – Я и говорю, – расплывается в клыкастой улыбке Третий, не сводя с него подернутого пьяной поволокой и подступающего желания взгляд. – Прекрасная, для того чтобы отомстить одному тупому комми. Меня зовут Рейх, кстати. – Генрих, – кивает альфа, снова поворачивая к нему голову, и взгляд его кажется уже более заинтересованным. Ощущение, будто он вот-вот скажет нечто вроде: «Тот самый Рейх? Неужели?». – Комми..? Альфа не особенно понимает, о чем ведет свою речь явно поддатый парень. Сколько же он выпил здесь? Мужчина мысленно оценивает омегу напротив и отмечает тот факт, что выглядит он уж слишком юным. Но все его мысли разом вышибает проникновенный голос чарующего нациста. – Тшшш, – Третий не дает ему договорить, напористо кладя палец на губы Генриха, и тот понимающе замолкает. – Это уже не твоего ума дело, сладкий. А вот что ты скажешь, например, о моем запахе? Ты чувствуешь его? Тебе нравится?.. Рейх никогда не задавал таких вопросов незнакомым людям, да и его это не интересовало. Но сейчас он чувствует некоторую свободу. Свободу движений и высказываний. Он сам себе устроил вечер, когда сможет себя "отпустить". Всем время от времени нужны такие вечера. Глаза Генриха заволакивает, и в них проскальзывает матовый блеск, будто все это время он сдерживался и не позволял себе думать не о том, а сейчас отпустил свою сущность с короткого поводка, ведь красота омеги напротив была более чем пленительной. – Ты пахнешь рододендроном и елью. – чуть улыбается он, и улыбка эта скорее кокетливо-насмешливая. Рейх вскидывает брови, и из-под тонких губ снова показываются кончики острых зубов. Правда? А он и не знал. Никто прежде не говорил ему об этом. Третий вдруг подумал, как бы приятно это было слышать от Союза. Если бы тот еще, конечно, обратил внимание на его запах… или хотя бы на него самого, что уж там. Ель была одним из самых распространенных пихтовых деревьев его страны, и ее запах ассоциировался у Рейха с домом и детством. Тем детством, которое не было омрачено выходками его отца, конечно. Что-то будто щелкает у немца в голове, и он, словно требующая ласки кошка, опускает голову на плечо Генриха и начинает тереться щекой о его шершавый свитер. А затем встает и без стеснения берет его за руку. Улыбается что ни на есть похабно и зазывно. Генрих же в ответ пошло скалится. – Думаю, это не лучшее место для душевных разговоров, тебе не кажется? – мурлычет нацист, с внутренним удовлетворением глядя на то, как Генрих, не сводя с него глаз, медленно, словно завороженный, поднимается следом и идет туда, куда его ведет омега. Такой послушный. Такой очарованный им, Рейхом. Каким, наверное, никогда не был и уже не будет СССР. Но Третий быстро прогоняет эти мысли, как назойливую муху, давая себе установку забыть этого тупого комми хотя бы на сегодняшний вечер. Он собирается повеселиться и хорошенько отомстить. ****       Надрывный всхлип. Третий Рейх кладет изящную ладонь на свой плоский живот. Месть удалась на славу. Омега замел все следы своих домашних тестов на беременность, но что делать дальше, он не представляет. Нацист истерично улыбается сквозь слезы и издает еще один полу-смешок, полу-всхлип. А затем начинает смеяться. Из-за подступивших слез его смех хриплый, но затем он набирает силу и становится звонким. И кому он только мстил, а главное за что?! СССР так и не услышал его признания, он даже не догадывается о чувствах лучшего друга! К чему был весь этот фарс и цирк?! Перед кем Рейх только выделывался? От несоразмерной глупости этой ошибки парня распирало на истеричный хохот. Спустя немного времени Рейх замолк. В нем что-то зарождалось. И нет, это был не только ребенок. Парень наконец-то понял истинный смысл фразы "нести ответственность за свои поступки", и он собирался взять её полностью. Хватит. Хватит цепляться за других. За ГИ, за его одобрение, которого, как Рейх знал, он никогда не добьется. Родной отец ненавидел свое чадо за его сущность, вынуждал скрывать это, что получалось из рук вон плохо, потому что Рейх обладал самой типичной омежьей фигурой и спутать его было можно максимум с бетой. И то с большой натяжкой. Хватит цепляться за каких-то фантомных друзей, в виде того же Союза, в виде остальных стран Европы. Нет никаких "мы". Вся эта коммунистическая бурда с этими мерзкими идеями была просто неприемлемой для мира нациста. В его мире он никогда ни от кого не дождется помощи, с ним никто не поделится ресурсами. Он всегда один, даже если пытался убедить себя в обратном, ища поддержки у других. И так было всегда. До сегодняшнего момента. Теперь он сам волен вершить свою судьбу. Никто кроме него самого не сможет это сделать. Рейх твердо встал на ноги и подошел к зеркалу. На него смотрело его собственное отражение, глаза блестели уверенностью и какой-то подспудной космической силой. Трепетный взор опустился на впалый живот, и в этот момент он улыбнулся. Любовно, искренне. Теперь нацист никогда не будет один. Кем бы не была эта кроха: омегой, альфой, мальчиком или девочкой, - Рейх сразит весь мир ради благополучия этого существа. И пусть кто-то попробует стать у него на пути. *конец флешбека* 16 лет назад (1928 год)       – Герман, всё в порядке. Я не злюсь на тебя, правда, - Третий стал аккуратно вставать с пола, утягивая за собой сына. – Ты правда не злишься? - спросил с надеждой в голосе триколор. – Нет, - с усмешкой ответил нацист, – Я ужасно зол на самого себя. Как только можно держать в подчинении таких лживых и далеких от преданности своей Родине людей! Германию это напугало. Альфа не хотел, чтобы из-за его прихотей гибли люди. – Папа, я прошу тебя: не делай ничего с Шульцем! Мы же с тобой уже всё решили. Я и шагу не ступлю из этого бункера, обещаю! Глаза Рейха опасно блеснули при упоминании Германией командира немецкой разведки, но обещание сына разлилось приятным теплом в районе сердца, которое утихомирило его волнение. Омега искренне улыбнулся сыну, вызвав у того ответную улыбку, и получил еще одни крепкие объятия. – Я рад, что ты наконец понял, - произнес нацист, целуя Германию в лоб, - Но мне уже пора, нельзя опаздывать. После этих слов омега довольно быстро удалился, оставив сына в одиночестве. Герман тяжело вздохнул и принялся собирать с пола разорванную форму.