В грядущем прошлое тлеет

      – Нет, этого не может быть. Как… как это могло произойти, он же все время был в Москве! Я не верю! Это просто очередная проверка, наверняка у него появились какие-то дела в каком-нибудь секретном подземном штабе, о которых никому нельзя говорить, и весь состав так мастерски отыграл его пропажу!.. Украина говорил быстро, сбивчиво и изо всех сил старался не показать своего беспокойства. Хотя его запах говорил об обратном и Россия прекрасно чувствовал страх и смятение. Но вот парадокс: одновременно он хотел, чтобы его утешили, потому что он ПРАВДА волновался, – оттого и остался здесь, наедине с русским, когда после прибытия в свой «гражданский» бункер остальные республики разошлись готовиться к быстро спланированной миссии по спасению отца. Им предстояло изучить вместе с Федором планы входов-выходов, улиц, строений и всего, что только могли понастроить немцы на своей земле. По дороге сюда молодой шпион как мог подробно на словах объяснил им, что самое лучшее время для атаки – между полуночью и шестью часами утра. До полуночи многие офицеры, охраняющие штаб главнокомандования Рейха, еще не спят, выполняя свою работу допоздна, а если говорить про охрану – то ночью она более бдительна, чем рано утром. Часов в шесть утра наоборот – многие из офицеров уже просыпаются, а охрана сменяется. Выедем в обед, доберемся до границы к вечеру, если нужно – подождем там, шпионскими лазами без машин и прочего пересечем границу в темноту и оттуда – прямиком в Берлин, тоже пешком. Путь предстоит нелегкий, по дороге могут подсобить наши: где подвезти, где проводить мимо немцев. Но вы же республики – раз уж обычные тренированные люди с этим справляются, то вы и подавно. Россия раскуривает самокрутку и нервно стучит пальцами по столу рядом. В остальном, если не обращать внимание на его кое-где дерганные движения и замерший глубокий взгляд, полный чего-то невыразимого, русский был спокоен как удав. Кто-то мог подумать, что спокойствие омеги обосновано тем, что он просто еще не успел осознать произошедшее. Но нет. Россия прекрасно понимал, что именно случилось и какие действия сейчас требуются. РСФСР не хотел поддаваться эмоциям в этот критический момент и пока что у него вроде бы неплохо получалось. Правда он и сам на нервах после неожиданного известия о пропаже отца. Украина выплескивает на него свое скопившееся напряжение. Омега бы рад помочь младшему брату, если бы сам не боролся со своими не сильно отличными от украинских переживаниями. Хотя кто он такой, чтобы судить его. Альфа не виноват, что переживает, но не может скрыть это. Они все на взводе. Возможно, и Казахстан с Беларусью сейчас, вместо того, чтобы по шагам раскладывать предстоящее «путешествие», делятся друг с другом наболевшим или просто сидят плечом к плечу и молча разделяют свалившийся на них груз на двоих. Россия готовился к тому, чтобы убедить Казахстана не ехать с ними на миссию по спасению отца: брат ослаблен ранениями. Это еще одна проблема, которую омеге предстояло решить. Кто еще позаботиться о них, если отца нет рядом? За что Россия любил и уважал этих ребят – так это за их умение молча переносить стресс, не давая панике захлестнуть их с головой. Раньше он не особо обращал на это качество внимание, но сейчас, в критической ситуации, он был предельно благодарен им. И за командный дух. Порой и не скажешь, что Казахстана их отец нашел когда-то еще младенцем, закутанного в тонны теплых тряпок, спрятанного в старый ящик, закопанный в снегу почти у самого их дома. Казалось, Казахстан был им настоящим родным братом по крови. Темперамент России и Украины в корне отличался. Их сложно назвать спокойными и стрессоустойчивыми. Командный дух тоже хромал – их частые ссоры нередко выходили за грань. Отец всегда безустанно пытался мирить их, причем с самого раннего детства. Для России хуже всего было видеть разочарование на лице родителя, а Украина терпеть не мог крика и агрессии со стороны папы. Но, несмотря на то, что они могли собачиться, не понимать друг друга, даже драться – они все еще были достаточно близки, чтобы в случае чего прикрыть своим телом другого. Скорее всего отец даже не догадывался об этом, но если бы он знал, то точно гордился бы. Россия мог с уверенностью сказать, что доверяет украинцу свою жизнь. Он не знал, думает ли о нем то же сам Украина, но ему и не нужно было слышать это от него. Русский все еще помнит, как брат в далеком сорок первом, когда все только начиналось, вышел на передовую и кинулся под пули наступающих немцев, прикрывая его. Потом он три недели лежал в госпитале практически на грани жизни и смерти, а русский навещал его каждый день вместе с Беларусью и Казахстаном и подолгу сидел возле его койки, просто чтобы скрасить его одиночество. Омега говорил украинцу, что не простил бы себе его смерть, и просил не делать ничего подобного больше. …Так что сейчас, когда так хотелось крикнуть на Укки, чтобы тот заткнулся и перестал мельтешить перед глазами, наводя ненужную панику и строя детские теории о том, что СССР мог их просто надуть и свалить в московское метро, чтобы заниматься «секретными делами», он молчал. Какие секретные дела могут быть важнее защиты Родины в это тяжелое время? СССР прекрасно понимает, что с его отсутствием все тут же пойдет под откос, если вовремя не поставить на его место кого-то столь же сильного духом и умного, чтобы смог перенять на время бразды правления огромной воюющей державой. Он просто не мог уйти. И бессмысленно сейчас строить догадки, когда нужно действовать. – Ук, – наконец подал голос Россия. От его тихого напряженного тона альфа тут же замолчал и повернул к нему голову. В его глазах читался страх и напускная злость на то, что русский просто сидит тут и даже не пытается что-то предпринять. Хотя ясно было, что все, что мог, он сделал. – Прекрати носиться и опусти уже свою блядскую жопу на стул. Россия всегда начинал раскидываться преувеличенно грубыми словами, когда злился или нервничал. Украина открыл рот от такого нахальства, сощурился и уже было набрал в легкие побольше воздуха, чтобы выдать все, что он думает о брате в этот момент. Но внезапно Россия сам поднялся, наконец посмотрел на него – и его взгляд так и резанул стальной пулей по дрогнувшей фигуре альфы. – Прекрати нести чушь и слушай сюда. – русский медленно приблизился почти вплотную и не дал недовольному брату отскочить в последний момент. – Отец в плену. Если мы ничего не предпримем – окажемся в полной жопе. И я, и ты, и Казахстан с Белкой, и весь остальной десяток республик. Я не знаю, каким образом Рейху удалось похитить отца, если тот не покидал Москвы. Если, конечно, эти свиньи с медалями на груди ничего не скрывают и он действительно был все время в Москве. Но с этим мы разберемся позже, когда освободим папу и у него же спросим. А пока мне нужно, чтобы ты сосредоточился на деле, потому что, как бы там ни было, без тебя мне одному не справиться... Украина застыл, уставившись на брата большими оленьими глазами. Альфа чувствовал, как тяжелый груз ответственности плавно опускается на его слишком хрупкие для этой ноши плечи. До этого момента Укроп и не осознавал, кому теперь придется управлять социалистическими республиками, находящимися в разрухе, кому теперь придется вести войну. Он опускает глаза, чувствуя, как вмиг теряет запал, и даже говорить ничего не хочется. Россия – омега, а ведет себя как настоящий альфа-вожак. Украина вечно задирал его, пытался хотя бы немного самоутвердиться, почувствовать себя сильным и властным, каким и должен являться альфа. Но Росс никогда не уступал. Ни разу. Они оба слишком упрямы, чтобы действительно прийти к компромиссу. Но в те моменты, когда... в их отношениях всё-таки наступает потепление... когда они пересекают черту дозволенного, Украина всегда подчиняется. Позволяет своему брату брать первенство. Россия – ведущий, а Укроп – ведомый. Хуже всего то, что Украине это нравилось. Иногда, сидя на коленях русского и забываясь в его руках, альфа проклинал свою сущность и сущность Росса. Поменяйся они ими – и все, казалось, было бы куда проще. Все и так считали Россию альфой. Старший брат выглядел ну слишком... не по-омежьи. Он скрывал свои течки, пользовался подавителями, а упоминать о его настоящей сущности за пределами круга семьи было строго-настрого самим Россией запрещено. Сколько раз СССР пытался вразумить старшего сына не скрывать свой второй пол: все было бесполезно. Россия и слышать не хотел ничего о том, что «этого не нужно стесняться» или «омеги тоже могут быть сильными и независимыми». Россия считал, — нет, был убежден, — что это не так. Украина знал об этой уязвимости своего брата и часто во время ссор и стычек раз за разом давил на больное место. Это помогало ему самоутверждаться, хотя в глубине души альфа понимал, насколько жестоко поступает. Хоть Укроп и не любил этого признавать, но очень часто, если быть честным, своим поведением он походил на омегу. Он не оправдывал свой второй пол так, как, по его мнению, было нужно. Не брал на себя роль «вожака», не командовал. Хотя многие другие черты, присущие альфам, у него имелись в запасе: чрезмерная импульсивность, вспыльчивость и агрессия. В любом случае, ничто не мешало среднему сыну СССР думать, что с ним «что-то не так», что он «не достоин называться альфой». В некоторых ситуациях он не совсем самостоятелен – да что уж там, хоть Украина и был полноправным членом команды, в большинстве случаев он не мог обходиться без помощи братьев и если и принимал ответственные решения, то всегда старался сначала согласовать их с действиями остальных, заручится их поддержкой. Чего не скажешь о том же России, порой принимавшем решения быстро и за всех. Он был лидером их команды, вел республики за собой. Без его ведома часто не совершалось ни шага, если то касалось важного или опасного задания. Да что там! – Россия, когда очень хотел, мог напугать одним своим видом и заставить повиноваться, как было недавно в главном штабе на Кирова. Его уважали и слушали не только из-за того, что он – старший сын СССР. Просто в русском была та самая жилка, стержень, доставшийся ему от отца, благодаря которому они были так похожи. – Укки?.. – ему показалось, или голос России звучит не так грозно и даже как-то испуганно? – Ты чего, эй… Только сейчас Украина понял, что стоит перед ним, опустив голову, а по щекам ползут непонятно откуда взявшиеся влажные дорожки. Украина, вынырнув из прострации и осознав, как нелепо он выглядит – нельзя показывать своих слез! – принялся быстро-быстро вытирать лицо, делая вид, что у него просто зачесался нос, и развернулся, собираясь позорно сбежать, ничего не объясняя. Но ему не дали этого сделать. Украинец так и застыл, почувствовав, как его схватили поперек груди. Россия обвил его руками в нелепых объятиях и прижался со спины. Он все еще был выше брата на полголовы, и это – еще одна причина, по которой Украина рядом с ним себя альфой не чувствовал. Ему казалось, что он даже на бету не тянул. – Пожалуйста, перестань. Если ты так распереживался из-за отца… не бойся, мы его вызволим. И сделаем это без потерь, я обещаю. Мы выдвигаемся уже завтра, и если… если ты не готов к этой миссии – я прошу тебя остаться здесь, Укки, потому что, врать не буду – она даже теоретически собирается быть жесткой. А я не могу позволить, чтобы с тобой что-то случилось только из-за того, что ты был к ней не готов. Украина сглотнул, почувствовав, как в горле застрял ком. Он читал в словах брата между строк упрек себе: если ты недостаточно силен, чтобы помочь нам в таком важном деле… Ладно. Ладно, он сдается. Злость на самого себя растет в груди, и он снова готов выплескивать ее на других. Слабак. Украина – слабак чистой воды и ни на что не годен. Это ты хотел сказать, братик?.. Я слышу, что это. Сейчас отец нуждается в его помощи как никогда прежде. А он что?.. Собирается дать заднюю? Внутренняя рациональная часть него слабо протестовала: брат прав, будет лучше, если ты останешься. Ты и правда не совсем готов к такому. Но Украина не был бы самим собой, если бы не проигнорировал ее, пойдя в разрез со своими чувствами. Он никогда не любил слушать себя. Потому что как только прислушивался – не видел перед собой воина-альфу, которым всегда хотел стать и которого от него требовали окружающие. Тем более, что в этой ситуации страх за родного папу перешивал позорную трусость. – Ха?! О чем ты, придурок? – взяв себя в руки, вскинулся украинец и послал России самый свой надменный взгляд. Что-то внутри болезненно сжалось, когда в глазах русского промелькнуло секундное разочарованное замешательство, и он отступил, убрав свои руки с его груди. – Я иду с вами, и ты не сможешь слить меня в этот раз, решка-омежка! – язвительная ухмылка с трудом, но влезла на перекошенное лицо. Взгляд Росса мгновенно потух. Он еще раз оглядел брата с ног до головы, будто пытаясь убедится, что он все еще та самая язвительная заноза в заднице, и что-то отчаянно сломанное и болезненное в нем русскому только померещилось. – Тогда кончай ныть и включи голову. Выходить уже завтра, и малейший косяк может разрушить все и убить всех нас. Украина застыл на месте с сердцем, медленно утопающим в ледяной колкой пустоте, и посмотрел вслед омеге. Такому сильному и решительному омеге. …Блядский Россия! Как же он его любил ненавидел! ****       В четыре утра мир будто замирает. Ровно на час замолкают все звуки, и в прохладной тишине умирающей ночи беззвучно рождается рассвет, несмело, но с каждой минутой все напористей трогая холодными лучами землю. Четыре утра – время, когда все ночные странники, от блуждающих по барам выпивох до военного командования, против воли устало клонят голову и отправляются на боковую, дождавшись смены на постах, такой же сонной и еще не настроившейся на работу. В четыре утра уже слишком поздно. В пять – уже слишком рано. Военные встают и приступают к работе, гражданские просыпаются и плетутся на заводы, как зомби, которых кто-то невидимый и имеющий власть над миром людей в одно и то же время дергает за ниточки, заводит, словно они – тот несчастный апельсин. Этот час между четырьмя ночи и пятью утра – идеальное время для нападения. Немецкое командование это уже поняло и подтвердило. Тысячи невинных советских людей тому свидетели, тысячи раненых, убитых, поседевших и сломанных. В это время Россия натянут, как струна, в голове нет ни единой лишней мысли. Только цепочки плана, только обрисовки действий, которые должны воплотиться в жизнь. Даже братья, следующие позади него, не могут прервать его поток ровных, четких, как солдаты в строю, мыслей. Беларусь с момента выхода не проронил ни слова и выглядел мрачно, что полностью шло в разрез с его обычным состоянием. Под его глазами залегли темные круги: наверное, так и не смог нормально выспаться из-за всех свалившихся на него переживаний. Вслед за ним мерно шел Казахстан: Россия так и не смог уговорить его остаться. По правде говоря, омега даже не пытался действовать уговорами – знал, что это точно не сработает, как бы он ни старался. Поэтому РСФСР сразу поставил названного брата перед фактом: «Ты останешься в штабе». По всей видимости, бета был уже готов к такому раскладу и вывалил на Россию тысячу аргументов и причин. До Росса дошло, что казаха отвратить от их задания по спасению отца будет мучительно. Брат был намерен отстаивать свое право на эту вылазку до последнего. У омеги не было моральных сил ругаться с ним, слишком многое случилось за последние дни, и этот скандал с Казахстаном грозился быть последней каплей, которая разобьет русского окончательно. Сам бета посчитал, что был достаточно убедительным, когда доказывал России, что все его ранения сосредоточены исключительно на крыльях, и он свободно сможет двигаться и действовать, как все остальные. Поэтому сейчас Казахстана сложно было отличить от обычного человека, так как его крылья были спрятаны под специальной экипировкой. Украина, сгорбившись, шагал последним, замыкая строй. Непривычно молчаливый и серьёзный. Федор шел впереди детей Союза, постоянно осматриваясь по сторонам и указывая нужные лазы. Надо заметить: русский и не предполагал, что этот паренек окажется НАСТОЛЬКО полезен. Он не врал, когда говорил, что знает все входы-выходы: за весь их путь от Москвы до границы маленький отряд ни разу не напоролся на немецких оккупантов, и даже теперь, непосредственно на территории врага, петляя узкими проходами, в которые даже собака помещалась с трудом, они каким-то магическим образом обходили все посты, все опасные точки, и единственное происшествие, которое с ними случилось пока – это какой-то зазевавшийся немец из гражданских, на которого они напоролись в одном из темных переулков. Кажется, он зашел туда, чтобы справить нужду, но едва русский остановился и хотел просто пройти другим путем в обход него, как гражданин все же заметил их, обернулся и долго прищуривался, пытаясь понять, кто перед ним. Так они какое-то время смотрели друг на друга: русский отряд, скрытый, слава Ленину, в тени, и щурящийся немец со спущенными штанами, обернувшийся к ним. Но не успел Россия подать знак, чтобы все отступали, как немец вдруг подал голос: он окликнул их на своем, и хорошо знающий немецкий Росс мысленно перевел: «Кто здесь? Кто вы?». К несчастью, сам немецкий язык не отличался дружелюбными интонациями, а стоящий рядом и уже заметно подрагивающий от напряжения Украина не знал его от слова совсем. И, кажется, решил, что им угрожает опасность. – Стой, блять! – выругался русский надрывающимся шепотом, машинально протягивая руку, но не успевая схватить вырвавшегося вперед брата за воротник. В пару молниеносных движений Украина оказался возле не ожидавшего такого немца, полностью закрывая его спиной от глаз опешившего отряда, а затем в ночной тишине между четырьмя и пятью утра раздался хруст. – Украина, сука!.. – взвыл русский, едва не хватаясь за голову, когда сделавший свое дело запыхавшийся от волнения украинец вернулся обратно к ним. Все действо не заняло и двадцати секунд. – Заче-ем… Это был бесполезный вопрос. Глаза Украины лихорадочно горели, и он, кажется, выглядел даже чуточку гордым собой и затопленным адреналином. Осознание того, что он сделал, придет позже. Никто так и не проронил больше ни слова, только молча переглянулись между с собой, и Федор повел всех дальше. Немые оправдания Украины повисли в воздухе. «Это был опасный свидетель». До Берлина им пришлось добираться несколько суток, потому что днем отряд останавливался на ночлег то в попадавшемся лесу, то где-нибудь в канаве, под мостом – где угодно, где их не могли достать. Отдать должное Феде нужно еще и за то, что в большинстве случаев он точно знал, где можно более-менее безопасно залечь до наступления темноты. Казалось, будто шпион родился и вырос в Германии и знал ее вдоль и поперек. – Ума не приложу, как у тебя это получается. – проговорил как-то раз, пока они ждали ночи в овраге в рощице, будучи уже на подходе к Берлину, Россия, поглядывая на Федора. – Ты что, изучал немецкую землю с пяти лет, не покидая? Откуда такая осведомленность? Если вслушаться, можно было услышать в голосе русского хорошо скрываемое подозрение. Федя не изменился в лице, соблюдая солдатскую выправку, но на мгновение отвел глаза, что сказало Советской России куда больше любых слов. Он прищурился. Этому парню было, что скрывать. – Говори. – приказал он. Федор вздрогнул, как от пощечины, и перевел на него несколько загнанный взгляд. – Ладно, л-ладно..! Я-я… мой отец был немцем, и до тридцать третьего я жил с ним в Германии. Он любил разъезжать по стране и вечно таскал меня в свои походы, прогулки по городам… а в Россию я переехал, как только к власти пришел Гитлер. Все так радовались его приходу, будто и не было до этого того провала, будто он и не сидел в заточении за свои взгляды. Все из-за той книги. Это после нее его популярность возросла, кто знает, если бы не она и не этот ужасный кризис – не было бы и этой войны. А мать моя чистокровная русская, с Поволжья. «В Поволжье давно уже нет чистокровных русских» — хотелось хмыкнуть России, но он смолчал, слишком увлеченный рассказом. – …И так получилось, что родился я в России, а потом с отцом попал в Германию. Но с началом нацистской пропаганды в этой стране, бежал снова с Россию, к матери. Она у меня хорошая. Не понимаю, как я мог тогда выбрать отца, наверное, у меня и выбора-то не было… – И потому ты так хорошо знаешь территорию Германии? – протянул Россия, не сводя с него пристального взгляда и закуривая самокрутку. – И немецкий. И тебя в шпионы взяли. Командование знает? – Если бы знало – меня давно бы расстреляли как «опасный элемент». – понуро ответил Федя и поднял на русского щенячий взгляд. – Не выдавайте меня, умоляю! Я, как и вы, ненавижу Гитлера и хочу служить своей Родине, Советскому Союзу. Фашисты убили мою мать, когда война только началась… и я не прощу им этого, никогда. Еще какое-то время Россия смотрел на этого сгорбившегося паренька, несомненно талантливого и, если можно сказать, незаменимого в их маленьком путешествии. Но то, что этот шпион оказался немцем, не могло не вызвать тревогу и опасения где-то глубоко внутри. Время сейчас сложное, никому нельзя доверять. – Не выдам. – через какое-то время все же произнес русский под молчаливое изумление отряда. И улыбнулся. Тепло, по-родственному, будто перед ним сидел не шпион, все это время хранящий тайну своего происхождения, а приемный брат. И уверенно заявил. – Ты – советский солдат. Даже больше – ты тот, кто как раз очень нужен нам в этой войне. И тот, кто помогает нам спасти отца. Мы тебе благодарны. Даже если ничего не выйдет – мы прошли весь путь до Берлина без происшествий и потерь только благодаря тебе. Дальше наше дело. Спасибо. Федор поднял на него блестящий надеждой и благодарностью взгляд и робко улыбнулся. Если правда всплывет, командование не посмотрит, что благодаря этому парнишке спасли СССР. Его расстреляют еще до того, как они войдут обратно на свою землю. Это Большая Чистка. Здесь есть только свои и предатели.