Ад пуст, все бесы здесь

Демонология трактует этих адских тварей с особым трепетом и восхвалением: кость чёрного кота, умершего своей смертью, камушки, высунутые вандальским образом из побрякушек Чуи, за которые можно отхватить по первое число, но об этом позже; и его измученная морда, запечатлённая полароидом на фоне фестиваля, посвящённого концу света, — аморальщина, но на другие он отказывается ходить под предлогом непереносимости шумных людишек, их смеха, а тут — траур, и он в самом его эпицентре. Смешай все ингредиенты в шкатулке, стыренной из-под носа какого-то верующего благодетеля, — ещё клятвенно пообещал вернуть, убегая; практикуем пиздабольство по пятницам и четвергам — закопай эту бомбу замедленного действия в полночь на перекрёстке и жди чуда. Точнее, отнюдь не чуда. Кое-чего противоположного, гадкого, сотканного из тьмы, но Дазаю не привыкать — каждый день видит в отражении. Он даже на пугается, когда сама посланница Сатаны нарисовывается у него за спиной и опускает смешок. Ну да, действительно смешно — отчаяние, оно ведь такое забавное. — Крутишься, как собачонка за своим хвостом, — Дазай выдыхает. Сработало. Оборачивается, не забывая натянуть надменность и уверенность — эти адские твари питаются слабостями, а себя сожрать он ей прямо сейчас не может дать. — Смотрите-ка, кажется, это твои вопли оглушили половину моих сородичей. Дорогой, на меня такие фокусы не действуют. — Ты подискуссировать пришла или же сделку заключить? — Так ты не школьник, решивший поиграться с демоническими силами на спор. В таком случае, — чёрный маникюр проехался по его подбородку, но Дазай и не вздрогнул, всё так же смотря свысока. — Чего же ты хочешь? Денег? Талант? Быть может, завоевать сердце какой-то человеческой девицы? — Верни мне его, — фотография, сделанная на тот же полароид, рыжеволосого олицетворения сосредоточенности и сексуальности: байк, закат, сигарета, профиль Чуи. Здесь идеально всё, поэтому его так корёжит, когда её мерзкие ноготки скребут по ней. — Взамен на мою душу. В этом был его план. Дазай Осаму славится превосходными планами, а штудирование всякой сатанинской чертовщины на досуге расширило его кругозор, что хоть прям сейчас в поклонение Дьяволу. Дазай не против стать верующим, если ему вернут Чую. Даже если придётся преклонить колени перед Тьмой. Явившуюся к нему дамочку что-то уж очень рассмешило: вон, сгорбилась пополам, хрипит задушено, будто в аду сигареты с истёкшим сроком годности. Дазай приподнимает брови, через секунду выдыхает и почти щёлкает себя по лбу в ироничном жесте: — Ах да. Душа. — Д-у-ш-а, — демонов, походу, уважению личного пространства не учат, потому как эта бьёт его ладонью по груди. — У тебя её нет, прости. — Что, совсем ничего? — он, разумеется, в курсе, но что ж тогда там так сильно болит? — Не совсем. Но в разорванной на клочья я не нуждаюсь, у меня и своя имеется. Ещё вопросы? Растерялся. Вот так и взял — Дазай, блять, Осаму — и растерялся. Дьявольское отродье решило бить до конца: — Вот у него она есть, — говорит, любовно оглаживая фотографию Чуи. — Шумный, правда. Заслуженный призёр на своём пятом кругу — они на пару с Ардженти такие бои устраивают, закачаешься. — Филиппо Ардженти? * — Он самый. Бешеный. Твой тоже. От упоминания Чуи в горле пересохло, в глазах стало влажно, в предполагаемой отсутствующей душе — слишком душно. Аж до глубоких вдохов чаще в три раза. — Тогда давай я поменяюсь с ним. — Торгуешься? Он скоро выть начнёт. — Мне нравится запах безысходности, а от тебя разит за километр, — Дазай собирался стойко выдержать, но провалился: сглотнул, подавился, вымолвил: «пожалуйста». — О, Дьявол, давай только без нытья. Уговорил. — Уговорил? — Поступим так. Ты можешь стать одним из нас через, эм, примерно сотню лет мучений на своём кругу. У тебя есть потенциал. А твой круг будет специфичным. — Седьмой? — Глядите-ка, он ещё эрудированный и книжки читал! На вес золота. Лес самоубийц тебе понравится. — Не сомневаюсь. Что с Чуей? — Я верну его. Не целёхоньким, но верну. А тебе дам с ним провести целый… — Год. — Не-а. — Месяц. — Губу-то обратно закатай, никто тебя столько ждать не будет. День. Я дам тебе ровно двадцать четыре часа с Накахарой Чуей. Дазай выдохнул, а на губах даже появилось подобие улыбки. Срок — неважен. Сейчас — абсолютно ничто. Верните. В конце концов, он сам виноват. В конце концов, он так давно хочет умереть. — А что потом? — сосредоточься, Дазай, чтобы тебя не надурило это сомнительное подобие человека. — Потом тебя будут рвать на клочья Гарпии, но сначала ты захлебнёшься собственной кровью — Церберы у нас приучены только к команде «фас». Будет больно, уж извиняй. — По рукам, — каламбур: согласился на сотню лет боли, боясь её. Она выгнула бровь — не ожидала. Быстро взяла себя в руки, видимо, негоже демонам теряться, поэтому бегом притянула его за шиворот, будто он сейчас убежит, и сделка не состоится — ещё не дошло, что он бежит к смерти, а не от неё? — и оставила вкус грязи своими губами на его. Конечно, он об этом дьявольском поцелуе читал. Разумеется, понадеялся, что это его стороной обойдёт. Она исчезла так же, как и появилась, и Дазай уж решил, что ему привиделось, снова начав крутиться в полутьме вокруг себя, и хотелось заорать «а ты инструкцию оставить не забыла?». Но нет. Привидеться может всё что угодно, но только не эти рыжие лохмы. Не обманула, сучка. Чуя стоял весь изранен и потрёпан, Дазай за три метра от него заметил стремительно закатывающиеся глаза и подлетел так быстро, как только мог, но в итоге они оба свалились на грязную дорогу. Поправочка: Дазай свалился на неё, а Чуя на него, и это победа. — Какого… — Молчи. Обещаю, я выделю тебе целый час безостановочного на меня ора, а сейчас, ради бога, Чуя, помолчи. Сейчас поедем домой. Никаких шансов, что Чуя разобрал хоть половину слов — уж смертельно уставшим он выглядел. Но старательно кивнул и отключился, оставив Дазая со своими демонами разбираться одного. Разбирался он с ними мастерски: трясущимися забинтованными лапищами сгребал на руки то, ради чего внезапно — на заре, на расстрел, от воды, от огня — отдал себя на растерзание Сатане. Целовал в заляпанный кровью висок, пока нёс к машине, и думал, что ад, — меньшее из бед. Накормить, напоить, отмыть, дать отдохнуть и успеть объяснить — вот это важно. Чуя Накахара был мёртв уже двадцать один день после использования на задании истинной формы своей способности. Чуя Накахара сейчас мирно посапывал на заднем сидении машины, пока Дазай подвергал их ежесекундному без пяти миллиметров столкновению, выехав на трассу и не имея возможности смотреть на что-то, что не Чуя. Живой Чуя. В скором времени — ругающийся на него Чуя. Сейчас бы так по-дурацки улыбаться перспективе быть отруганным Накахарой. У него есть двадцать три часа, сорок одна минута и тридцать семь секунд с Чуей, и время пошло. *** «это не образ, это плоть. это сорняком гадким прорастает твоя вина. всё, что ты так усердно попробуешь забыть, ты будешь чаще всего вспоминать». Ностальгия по завершению операций с использованием Порчи: на Чуе всё действительно заживает как на собаке, но Дазай никогда не дёргался из-за его самочувствия, наоборот — злорадствующе хихикал, когда бывший — и даже когда был нынешний — напарник с видимой болезненностью передвигался по квартире, держась за стены, ругаясь матом и бросая все дела на самотёк. И каждая попытка погеройствовать на следующий день завершалась тем, что Чуя лез обратно под одеяло и просил не трогать его до весны. Сейчас Дазай пытался утихомирить буйствующее беспокойство, глядя на сведённые к переносице рыжие брови. Чуе снилось что-то нехорошее, но он был дома, в кровати, а рядом сидел человек, который не умел заботиться даже о самом себе и пытался влажными салфетками избавить аккуратное лицо от подарка прямиком из ада: грязь вперемешку с кровью. Ресницы задрожали, являя ночной полутьме спальни расфокусированный голубой взгляд. Мурашки, не церемонясь, пролетели вихрем от позвоночника к кистям рук — нужно было закрыть окно. Чуя тихо простонал, поднимая руку к глазам, которые тут же принялся тереть, заставив Дазая замереть с чистой салфеткой, на полу же лежала внушительная куча грязных. — Я так понимаю, поспать ты мне не дашь? Конечно, не дашь, у тебя же диапазон совести рассчитан только на таблетки с заканчивающимся сроком годности, которые в срочном порядке нужно сожрать, а на людей твоё беспокойство не распространяется, — Чуя ворчит, и это лучшее, что слышит Дазай за последнее время. — В следующий раз в свои гениальные планы не вписывай меня и Порчу. Сколько прошло? Час? Два? Дазай завис. Не говорить же, что двадцать один день? — Подожди, — хватается взглядом за черты лица, пытаясь распознать там блеф, но нет, ничего. Да и какой ему резон? — Что ты помнишь? — Помню, как ты, сука такая, забыл посвятить меня в свои планы. — Расскажи я тебе, то всё пошло бы под откос. — Ага. Вот только я, активируя Порчу, почему-то был уверен, что на этот раз точно сдохну. Поразительно, что жив всё-таки. Чуя встал самостоятельно, отпихнув пытающиеся помочь руки Дазая от себя, зевнул и поплёлся в ванную комнату, оставляя его сидеть на кровати и переваривать информацию наряду с виной. Ещё один тандем, который считали за вымерший: Дазай и вина. Сюда же: Дазай и растерянность, Дазай и самопожертвование. Включился душ, сквозь шум пробилась брань — Чуя, как обычно, забыл, что лезть под струи сразу нельзя, если не хочешь окатить себя водами ледовитого океана. Дазай согнулся и закрыл лицо руками в попытках сосредоточиться и заставить работать мозг в верном направлении, а не плавиться под одним трещащим осознанием — Чуя ж и в. Так значит, он не помнит, что происходило в аду. Оно и к лучшему. Значит, он не помнит ещё и Дазая, остановившего Порчу тогда, когда уже было непозволительно поздно. На самом деле, Чуя всегда горько ухмылялся на такой очевидный факт о том, с кем делил жилплощадь: Дазаю класть на жизни окружающих его людей, он готов их пачками отправлять на верную смерть. И Накахара — не исключение. Никогда им не был. Первая причина продать душу Дьяволу: собственная самонадеянность. Зная взрывной нрав Чуи, который приструнить нет возможности, и ни грубости, ни нежности не катят, остаётся ожидать, пока он самостоятельно успокоится, а ещё лучше — не доводить до такого. А в тот день Дазай был даже слишком старательным в рвении д о в е с т и. Вторая причина: полетевшие в тартарары планы, когда Чуя активировал Порчу, будучи уверенным, что Дазай в каких-то считанных кварталах от него, а на самом деле тот тусовался на другом конце Йокогамы. Пугающая правда: Чуя был исключением. Дазай угнал вертолёт Особого отдела по делам одарённых, чтобы добраться до него. Дазай похерил весь план и забыл о здравости рассудка. Вот только Чуя об этом не знал. А Дазай всё равно не успел. Третья причина продать душу Дьяволу: домашний Чуя, выползший из ванной комнаты в одних боксёрах да футболке, с мокрыми волосами. Чуе Накахаре нужно внутривенно в кровь Шато Петрюс в срочном порядке, ведь весь вид этой бинтованной швабры говорит о том, что отдохнуть ему не дадут. Дазаю Осаму нужно безрассудно вниз с портового небоскрёба прямо сейчас, ведь положенные часы он рядом с таким уютным Чуей не переживёт. — Выглядишь хуже меня. — Я всегда выгляжу лучше тебя, Чу. — Зеркало принести? — Себя принеси. Просьба сорвалась с губ чуть ли не скулежом, заставив Чую отлепиться от места, где стоял, и приподнять брови. Несколько коротких шагов, пока Дазай свешивал ноги с кровати, были прерваны возмущением этого же Дазая, пялившегося на его лодыжки. И лучше бы в ином смысле, а не с целью заботы, потому что Чуя аж словил ступор. — Окно открыто, какого ты босиком? Минута молчания. — То есть на моё состояние после эксплуатации Арахабаки тебе насрать, а на возможный появившийся насморк нет? Дазай, — предупреждающе протянул, когда охамевшее создание потянуло его к себе и полезло руками под футболку. — Совесть-то имей, мне реально паршиво. Тем не менее, о никаких совестях Дазаю неизвестно, но тут дело в другом. Облапывание было без цели домогательств, как выяснилось: длинные пальцы пробежались по рёбрам Чуи, будто проверяя их целостность и сохранность, а спина подверглась мягкому поглаживанию, и Чуя с каждой секундой хмурился всё сильнее, положив руки на плечи хрен пойми что творящего чудовища. — Кто тебе сказал, что мне насрать? — Эм, — звёзды? Луна? Млечный путь? — Ты? У Дазая в глазах такой бешеный коктейль из чувств, что бесстрашного исполнителя Портовой Мафии переёбывает в трактовке «помогает забыть про назначение дыхательных путей». Вот этот? Бесчувственный кусок дерьма? Умеет? Так? Смотреть?  — Прекра… — Открою тебе секрет: я много вру, — перебил и по-собственнически уложил ладони на выпирающие лопатки с россыпью бледных веснушек, из которых губами можно собрать малую медведицу. — Пиздец новость. Дазай опустил глаза; спасибо, задышалось легче, но лишь на миг: его морда ткнулась Чуе в солнечное сплетение, а руки прижали ещё ближе, хотя ближе — до трещащих нахуй костей. Трагедия продолжалась, тащите софиты. Таким уязвлённым Дазая приходилось видеть редко, и как Чуе найти в себе силы отлепить его от себя? Вопрос риторический, он сбит с толку непониманием такого поведения, а рука у него дрогнет в сторону этого мудака в такой ситуации только с целью погладить по волосам. Вплести пальцы, не защищённые перчатками, в каштановое гнездо, расчёсывающееся, видимо, с неделю назад в последний раз, и если бы Чуя знал, что всё хуже, что этих волос не касалась расчёска более двадцати дней. Вот такой вот Дазай Осаму без Чуи Накахары: забывающий об элементарных вещах, творящий такую несусветную хрень, о которой ещё предстоит узнать, и чуть не убившийся даже не нарочно, а нечаянно, на ровном месте. — Слушай, если ты устал, то давай ляжем спать. — Нет, — чудовище капризное, приподняв морду, подставило её же под руки Чуи. — Гладь. Возводит взгляд к потолку, однако и там ответа на вопрос «почему он такой кретин» не обнаруживается, из-за чего выбора не остаётся: принимается оглаживать эту красивую рожу костяшками, а мягкими подушечками пальцев пытается договориться с тенями под глазами свалить по-хорошему. Дазай, грёбаный британский котяра, мать вашу, тает под его ладошками. — По какому поводу тебя так прёт? — Маньяки-суицидники тоже нуждаются в ласке, шляпа ты бестолковая. — Маньяки-суицидники, а точнее — один конкретный, — мягонькие движения взяли паузу, и щёки Дазая оказались сжаты не самым нежным образом. — Допизделись и не заслуживают её. Или ты уже забыл, какой херни мне наговорил накануне? — Здесь главное слово «херни», ты сам сказал. Дазай почти никогда не признаёт свою вину, а Чуя отнюдь не злопамятный, но придурок всё равно лишается продолжения ситкома «кот и пёс», потому что жрать хочется больше. Впрочем, выпутавшись из нежелающих отпускать рук, Накахара дальше гостиной не ушёл. — Это ещё что за хуйня? Хуйня — это даже не про бардак, руку к которому он сам и приложил до миссии. Приложил руку причём буквально, вон, аж в стене, соединяющей кухню и коридор, вмятина. Хуйня — это куча чертежей, фолиантов, непонятно откуда взявшихся; и без должного уважения к этому богатству: всё разбросано по полу, где-то выдраны листы с сомнительными символами, но латынь Чуя узнаёт, спасибо Коё. Дазай как-то и не задумывался об уборке, он, вообще, свин. — Моё новое хобби. Если бы взглядом можно было сжигать, то он бы сгорел под чуевским «ты еблан?». Даже не под вопросом, а под констатацией. Он еблан. — Давно ты интересуешься демонологией? — С недавних пор, — пришлось тронуться с места, потому что вот это вот снова протянуло лапы к нему и намеривалось утащить обратно в кровать, лишить не только еды, но и бдительности — происходила какая-то хренотень, и Чуя разберётся без всяких Дазаев, которые пиздят, как дышат. — Для общего развития полезно, как ты говоришь, «шарить» во всех областях. — Сейчас, подожди. Лапшу с ушей сниму. Ладно, похер. Восстановление сил после Порчи требует гораздо больше времени, усугублять не самое лучшее самочувствие руганью с Дазаем не хочется, хотя эта сука ведёт себя подозрительно настолько, насколько возможно. Дело даже не в сатанинских книжонках, о которые Чуя спотыкается, пока пытается добраться до кухни; это как раз-таки то, с чем он бы мог смириться — чучелу забинтованному порой как ёбнет что-то в голову, так и проезжающий локомотив не остановит, потому что он полезет прямиком под него. Дазай — кладезь конченных идей, и если он в процессе секса вам не предлагал полететь на Луну, чтобы вылезти в открытый космос, снять скафандр и провалиться в чёрную дыру во время грязного поцелуя, то вы грёбаный счастливчик. Дело в том, что у них не бывает этой крошащей рёбра нежности на пустом месте. Чуя по пальцам одной руки может пересчитать случаи, когда Дазая так переклинивало, и каждый из — без пяти минут конец света. Он даже раздвигает занавески и смотрит в окно, чтобы удостовериться. — Никуда твоя Йокогама не делась, пока ты спал, чего там выглядываешь? — Смотрю, не летают ли по небу вместо чаек птеродактили, не захватывают ли инопланетяне порты, а Волдеморт не руководит всем этим процессом. — И как? — Пусто. Тихо. Тогда остаётся одно. Ты не Дазай. Суицидник из плоти и крови: нормальные люди не ржут, когда им заявляют такое и разворачиваются с ножом в руке, отрываясь от нарезки ветчины. Шут недоделанный продолжает: — Как бы ты тогда отреагировал, если бы я прямо сейчас признался тебе в любви? — Решил бы, что тронулся умом. — Я? — Я. Желудок ворчал, вот ему точно было глубоко похер на слова Дазая, оставившие колото-резаную в груди. — Ты каждый раз говоришь, что способен приготовить нечто большее, чем яичница, но за восемь лет я ничего другого так и не увидел. — А как же попкорн? — Не считается, — они оба в готовке бестолочи, каких поискать, живущие на полуфабрикатах, яичницах Чуи, доставке и крабовом салате от Дазая по специальному рецепту. Суть специального рецепта: не добавлять ничего, кроме крабового мяса. Никто за прошедшие годы на такой режим питания не жаловался. — Ладно, хорошо, через неделю у меня должен быть выходной, и я покажу тебе, что яичница с ветчиной — отнюдь не верх моих кулинарных талантов. Через неделю. Не то чтобы стоит грустить из-за упущенной перспективы отравиться стряпнёй Накахары, но всё же. — Земля вызывает Дазая, приём, как слышно? — Отлично слышно, у тебя, кстати, что-то горит. — Моё терпение. Ты задолбал, мне из тебя кулаками выбивать правду? — подгорело немного и в самом деле, но съедобно. Чуя поставил тарелку и Дазаю, будучи уверенным, что тот есть, как обычно, не будет, но и тут плюсик в пользу подозрения, что это не Дазай: сел, придвинул к себе с палочками, начал тщательно пережёвывать. Хрень какая. — Ты выкинул мою шляпу? — Из всех возможных совершённых мной злодеяний, это, по-твоему, самое страшное? — Ну да. Засмеялся. По-ублюдски красиво, тихо и искренне. Чуя принялся ковыряться в тарелке, чтобы не пялиться. — Поль Пуаре бы мне спасибо за это сказал прямо из гроба, но нет, шляпа цела. — При чём тут французский модельер? — Ты же под французов косишь, — развязная манера речи не передаётся половым путём, вроде. — Косишь тут только ты, и косишь под идиота. Под столом демонстрация дебильной привычки, против которой Чуя имел что-то поначалу, но потом смирился. Конкретнее: длинноногий болван даже здесь порывался нарушить личное пространство, сцепляя их ступни вместе. Ел и лыбу давил, игнорируя негодующий взгляд. Наверное, надо было включить свет, но нескольких постоянно горящих лампочек на вытяжке достаточно для того, чтобы разглядеть эту сволочь и различить в тарелке ветчину и растёкшуюся яичницу. Посуду мыл Дазай, и даже без ругани по этому поводу. — Ты сегодня бьёшь рекорды моих охуеваний. — Хочешь лягу под тебя? — Это не входит в перечень охуеваний, ты буквально позавчера этим занимался. — Туше, Чуя! Лягу в прямом смысле, когда спать пойдём. У Дазая есть ещё одна конченная привычка, которая портит его образ маньяка: во сне он обхватывает Чую всеми конечностями и подминает под себя, и последний сотню раз грозился заснять сей компромат и показать молящемуся на него Акутагаве, но каждый раз безбожно врал. Нуждающегося в нём Дазая на законодательном уровне запрещено видеть кому-то ещё. Босым ногам и в самом деле холодно на линолеуме, однако признаваться в этом никто не собирается. Признаваться вслух и не надо: этот обмудок и так всё видит и, засунув в кухонную мебель мокрые тарелки с характерным звоном, мягко ловит пальцами тонкое запястье Чуи. Дурацкая константа «мы можем молчать, но друг друга услышим» — работает даже вне миссий без перебоев и технических неполадок. Чуя с подозрением плетётся за тянущим его Дазаем, которому приспичило выебнуться и идти задом наперёд. Свои карамельные глазища от чуевских марианских впадин тот не отрывает, маленькими шажочками лавируя между бардаком в гостиной подобно Вергилию, проводящему за ручку Данте по всем кругам ада. Слов нет, что тут сказать. А, нет, погодите-ка. — Сбегаешь от срача? — Ох, Чуя, он разве сам не уберётся? — Чувствую себя взрослым, открывающим ребёнку пугающую тайну, что Санты в природе не существует. Каламбур. В двух шагах от кровати этот идиот тормозит и вспоминает, что он неплохой актёр, и богемская рапсодия плачет по нему кровью. — В смысле Санты в природе не существует? Ты ещё скажи, что гномы и Белоснежка — это лишь выдумка Братьев Гримм. — Говорю. — Но как же, — наблюдать за этим интересно, но со стороны, не зная Дазая и не разделяя с ним кровать. Чуя свободной рукой трёт переносицу, одним глазом смотря на палитру сменяющихся эмоций: удивление, поражение, замешательство. Сейчас что-то ляпнет. — Я же вижу рыжего гнома прямо перед собой! — Ах ты сука. Наверное, это был очередной хитросплетённый план, потому что пинку по голени, поспособствующему их падению на смятое покрывало, никто не удивился. Охамевшее чудовище даже позволило себя оседлать и заломить лапы над головой, тихо посмеиваясь, пока Чуя таращился с угрозой. Такая себе угроза в спальной футболке и с подсохшими волосами, начавшими кучерявиться на концах. Чуя бы продал душу Дьяволу за прямые и послушные волосы, а Дазай, вон, за него. — Допиздишься, шпала забинтованная. Кстати, у тебя бинты даже при таком херовом освещении грязные, шуруй менять. — Не хочу, чтобы ты грустил без меня в этой пустой и холодной постели. — Сдался ты мне, хоть выдохну на какие десять минут. Отрицательное качание головой, причём, серьёзное. Чуя вздохнул — бесит. Бесит и завораживает своими выходками. Принимается самостоятельно разматывать замысловатую бинтовку под проницательным и уставшим взглядом, начав с левой руки. Шрамы под марлей не идут в красивое сравнение с искусством, звёздами, прочей метафорической хренью. Они уродливы, их не хочется исцеловывать и разглаживать, потому что пугают и носят в себе слишком много смысла и воспоминаний, к тому же нехороших. До кома в горле и дрожащих пальцев нормального человека, но Чуя привык к таким видам так же, как и к чистке зубов по утрам и на ночь, поэтому лишь просит приподнять корпус, когда дело доходит до размотки груди. Дазай там походу моргать забывает. — Хорош пялиться, беспомощное ты создание. — А сам-то. — На что тут пялиться, кости сплошные, штаны на одних тазобедренных косточках держатся. Ложь — пялится. Эти торчащие рёбра, которые можно сосчитать языком, острые колени и ключицы — фетиши поломанного нелёгким детством и такой же жизнью сознания, и Чуя отказывается нести за него ответственность. Бинты валяются на полу в груде грязных салфеток, а Дазай, пиздабол, выжидает подходящий момент, когда Чуя теряет концентрацию, и переворачивает, подминает его под себя. — Я же просил без домогательств, Дазай. Если честно, Чуя уже не очень уверен в нехотении этих домогательств, потому что они генерировались в дрожащие и страшно нежные. Придурок будто с катушек слетел окончательно: полуоткрытыми губами по острому подбородку, пальцами обеих рук по предплечьям, а вздымающаяся голая грудь лишь на мгновение напоминает учащённое дыхание острого возбуждения, потому что до Чуи падающей ниц выдержкой доходит, что это плохо скрытая истерика. Сильнейший эспер Портовой Мафии привык считать, что напугать его может целое ничего. Сейчас он почти готов взять свои слова назад: растерянность и вот такой вот Дазай нагоняют страху больше, чем всякие ваши Фёдоры Достоевские. Чуя сильнее, Чуя без труда бы мог остановить этот хаотичный выброс рваных прикосновений и поцелуев по всем доступным участкам кожи, чередующихся со звуками асфиксии, но он сбит с ног и буквально, и фигурально, обескуражен, зацелован и не знает, как тут поступать. Не знает, хочет ли теперь знать то, что довело их до такого. Дазай даже здесь проявляет ломаную собранность, справляется самостоятельно, застывает, не особо похоже на то, что успокаивается, но пытается точно, уткнувшись Чуе в шею со стороны пульсирующей жилки и заключив в кольцо своих рук. Резонный вопрос «что это за хуйня была» Накахара проглатывает, наконец отмирая, и кладёт ладонь на затылок, поглаживает, перебирает волосы, слепо глядя в белый потолок, пока его шею используют в ингаляторных целях. Успокаивать он умеет так же, как и Дазай заботиться. Что ни говори, они друг друга стоят; дыхание у одного выравнивается через каких-то десять минут и восемнадцать секунд, давая понять, что вымотанный организм затребовал сон, а сил сопротивляться не осталось. Чуя же последовал примеру, когда за окном начало светать. Пытаться понять Дазая невыспавшимся равносильно запихиванию небоскрёба в глотку дракона без Порчи — глупо, самонадеянно и не имеет смысла.