О словах

      В день, когда Лань Ванцзи вышел из затвора, моросил дождь, и солнце не показывалось из-за туч. Над головой с тихим шорохом раскрылся зонт.       — С возвращением.       Его встретили двое: вытянувшийся за лето А-Юань и Сичэнь.       О Вэй Ине они не говорили.       Дядя не пришел, но на следующий день прислал книгу из собственной библиотеки. К «Собранию добродетелей» Лань Ванцзи так и не притронулся.       Он слушал, слышал и запоминал все, что произошло в мире, пока его не было.       Промелькнула и погасла звезда молодого заклинателя Сяо Синчэня, и история его оставила много больше вопросов, чем ответов. Как и гибель клана Чан.       Умер глава ордена Ланьлин Цзинь. Полагалось хоть как-то выразить соболезнование и не нарушать приличий, но Лань Ванцзи не послал Цзинь Гуанъяо даже записки.       Покойный глава представлялся ему людоедом из страшных сказок, пожиравшим молодых и цветущих сыновей. Людоедом, который жаждет поймать древнее чудовище и присвоить его силу. Цзинь Гуаньшань вовсе не думал, что за могущество придется платить самым дорогим в жизни, даже не так - что платить заставят и его.       «Отдай мне, чего дома не знаешь».       На тропе Цюнци Вэй Ин утратил власть над собой, и оставил сиротой племянника, а старшую сестру вдовой. За ним пришли, но и он так или иначе утащил тех, кто вышвырнул его из жизни и общества, с собой в могилу.       Если справедливость в этом мире и существовала, то у нее было сердце волка.       Искажение ци добралось до Не Минцзюэ, и те, кто это увидел, не могли забыть, как сильный и яростный человек за считанные дни сорвался во тьму родового безумия и сгорел в ней дотла.       Цзян Ваньинь объявил себя самым непримиримым борцом с темными заклинателями в Поднебесной. Из Юньпина стали приходить тревожные, но ничем не подтвержденные слухи, пока Лань Ванцзи сам не удостоверился в их правоте.       Он возвращался после ночной охоты, думая о завтрашних занятиях, когда его окликнул тихий голос.       — Не поможет ли мне бессмертный господин?       У колодца на Цайи стояла Цзян Яньли. Нет, тот самый пересмешник!       — Не носи это лицо.       — Да простит эту недостойную Ханьгуан-цзюнь, но другие мои лица понравятся ему еще меньше.       И все же она перекинулась в девушку, торговку локвами.       — Что ты хотела?       — Ханьгуан-цзюню не за что любить таких, как эта недостойная. Мы крадем жизненную силу у мужчин и учим дурному женщин, но мне больше не к кому обратиться.       — Справедливость одна для всех. Говори.       — Хорошо. Помните ли вы, что эта недостойная говорила в первую встречу? Мы честные оборотни, платим налоги и жертвуем монастырям.       Лань Ванцзи и впрямь что-то такое припоминал. Он кивнул.       — Моя сестра влюбилась в человека. В темного заклинателя. Она, бедняжка, совсем потеряла голову, но возлюбленный ее попался под горячую руку господина нашего Цзян Ваньиня, который совсем обезумел и в каждом, кто идет по Темному Пути, видит старейшину Илин. Сестра отправилась выручать своего человека… и пропала. Я прошу Ханьгуан-цзюня о помощи, потому что участь сестры мне неясна. Поможет ли мне Ханьгуан-цзюнь?       — Да. — Немного погодя ответил Лань Ванцзи. — Ты ничего не будешь должна.       Он знал, что делает большую глупость, и что договор с подобного рода существами должен строиться на сделке, однако здесь были и его личные мотивы.       — Тогда в путь.       Пересмешник отправилась с ним.       Что ж, слухи не лгали, а людей, угодивших в Пристань Лотоса, и впрямь ждала участь хуже смерти. Вытащить темного заклинателя — совсем мальчишку с наглой улыбкой — не вышло. Бедняга умер под пытками еще до их прихода. Тело его сожгли в колодце, как и многих других до него.       Сестру пересмешника они украли из темницы, отведя глаза и без того сонным стражникам. Лань Ванцзи не испытывал и тени любви к подобным созданиям, но лишь желал придерживаться собственных принципов. И, кроме того, ни одно живое существо не должно было умирать в отчаянии и боли.       — Ты поправишься, — говорила пересмешник, промывая раны сестры, — снова будешь летать и кружить головы.       Ее сестра сложила крылья и покачала головой.       — Не буду.       Она умерла в тот же день. Вернее, оставила тело, потому что не хотела жить.       — Недостойная благодарит Ханьгуан-цзюня за помощь. С того дня, как вы помогли мне разнять этих дур, — у пересмешника задрожали губы, — я ни на день не забывала о вашем благодеянии. Два раза в год я зажигаю в вашу честь благовония.       — А за Вэй Ина?       Старейшину Илин ненавидели до такой степени, что запретили поминать, и ни одна душа на свете не жгла в честь него благовония и ритуальные деньги. Пересмешник встала и напоследок погладила могильный камень.       — Мой народ не совершает поминовений по тем, кто блуждает между жизнью и смертью. Ваш… друг еще вернется.       — Разве душа его не развеялась?       — Разве человек одно только тело? Разве можно уничтожить по-настоящему сильный дух? Скажите, у кого можно заказать хорошую погребальную табличку? Вернее, кто не прогонит меня с моей просьбой?       — Мастер Чу.       Пересмешник кивнула.       — Однажды ваш друг вернется. Верьте.       И Лань Ванцзи верил, прося всех известных ему богов, чтобы в день возвращения с Вэй Ином был он, а не глава ордена Юньмэн Цзян, потому что безумие в глазах Цзян Ваньиня пугало много больше, чем искаженная черепаха Сюань-У.       С пересмешником у Лань Ванцзи сложилось что-то вроде дружбы. Она держала чайный дом в Цайи и хорошо торговала. Дядя от этого чуть ли не плевался кровью, но порой посылал слугу за люанскими чаями и «серебряными иглами с государевой горы».       Лань Ванцзи пробовал поговорить с ним и братом о том, что видел в Юньмэне, но ему сказали твердое: забудь.       — Ванцзи, — дядя и пытался скрыть неудовольствия, — это не наша ответственность. Кроме того, кто будет жалеть темных заклинателей, последователей этого смутьяна Вэй Ина?       — Это люди.       — Это паршивые овцы. Считай, что Цзян Ваньинь выполняет свой долг, вырывая дурную траву. Это по его недосмотру старейшина Илин пережил войну. Поступки главы ордена Юньмэн Цзян не касаются ни Гусу Лань, ни меня, ни тебя, Ни Сичэня. Пусть Цзян Ваньинь возьмет на себя ответственность.       «И сделает за нас всю грязную работу».       Лань Ванцзи вдруг понял дядю, и понимание это ему не понравилось. Для дяди Вэй Ин был лишь оружием, которому дали слишком много воли, опасным и невоздержанным вольнодумцем. Этот вольнодумец заглянул туда, куда приличному заклинателю не полагалось, и узнал о людях нечто такое, чем теперь жаждали обладать все.       Но никто не думает о здоровье и безопасности ловцов жемчуга, если в сокровищнице у дракона лежит жемчужина размером с голубиное яйцо. А глупыми мальчишками и девчонками пусть пообедает рыба.       В груди медленно и неотвратимо разгоралась ненависть.       Лань Ванцзи отправился готовиться к урокам, а спустя две недели первый раз на долгое время ушел из Гусу. Как там говорилось: сносишь три пары железных башмаков, сгрызешь три железных хлеба и сточишь три посоха?       Хоть тридцать три.       Лань Ванцзи отправился в долгое странствие по Поднебесной.       Он истреблял нечисть, записывал новые мелодии и присущие той или иной местности слова и играл «Призыв».       Вэй Ин не отозвался ни разу, но… но когда Лань Ванцзи пытался описать взаимоотношения между словами и частями речи (они и впрямь напоминали музыку), ему начинало казаться, что он в комнате не один. Вэй Ин будто мысленно говорил с ним, указывая на противоречия и ошибки, помогая развить и углубить тему.       В такие дни время будто оборачивалось вспять, а Лань Ванцзи вспоминал, как они с Вэй Ином ходили по Гусу и Цайи, и как этот невыносимый человек приставал ко всем встречным, расспрашивая о значении того или иного слова, выражения или пословицы. И люди, пославшие бы молодых бездельников в сады богини Си-ванму, охотно отвечали на вопросы и все время норовили накормить их, а то что же молодые господа такие бледненькие. Особенно усердствовали бабушки, знавшие сотни историй и сказок, от этих приходилось спасаться бегством.       Постепенно у Лань Ванцзи скопилось множество записей, а когда он вернулся, то пришел в чайный дом пересмешника и попросил немного рассказать об их языке.       — Мы используем речь и письмо лишь в общении с людьми, когда ссоримся или беседуем с дальней родней. Когда же мы близки с кем-то, чувствуем сердечную приязнь, или когда родители наставляют детей, то мы говорим мысленно. С помощью образов. От этого меньше теряется смысл.       — Разве каждый не видит свое?       — Да. Но мы пускаем друг друга в свое сознание. Это высшее доверие.       Когда же Лань Ванцзи вернулся в Гусу, А-Юань попросил его не только учить играть на гуцине, но и рассказать о том, как работает язык.       — Я хочу понимать. И Цзинъи тоже.       — Мы будем стараться, Ханьгуан-цзюнь!       — Мгм. Ты смотришь на ворон.       — Да. А почему ворона — это ворона?       Цзинъи блестел глазами, довольный своей шуткой, но страшно обиделся, когда вороной за рассеянность обозвали его самого.       Лань Ванцзи взялся их учить, хотя более непоседливого и неусидчивого ребенка, чем Цзинъи, в Гусу не рождалось сроду. Кроме того, он вечно попадал в переделки. Лань Ванцзи объяснял, проговоривал, показывал на примерах и ни разу не утратил терпения. Мальчики к нему тянулись, хотя он был требователен и очень строг.       Отцы и матери Гусу, а после и вассальных кланов, постепенно начали доверять ему своих детей, словно в один миг забыв всю историю с тридцатью тремя старейшинами и о том, с кем дружил их блистательный Ханьгуан-цзюнь в юности. Ради пользы и блага сыновей почтенные заклинатели и заклинательницы согласились на добровольную слепоту.       Лань Ванцзи ничего не забыл.       День за днем, шаг за шагом он завоевывал себе все больше власти, обязанностей и уважения. Дядя решил, что младший племянник раскаивается, взялся за ум и выбросил из головы проклятого чернокнижника, которого так бесстыдно обнимал в той пещере, и держал за руку, и посмел его, отступника, защищать! Попытался было заговорить о поиске невесты или фудзянском союзе, но Лань Ванцзи посмотрел так, что дядя замолчал на полуслове и больше эту тему не поднимал.       Дядя думал, что он однажды перегорит и успокоится, и не разглядел того, как Лань Ванцзи начал тихо и безжалостно выживать его из учительства, прикрываясь заботой о здоровье и все той же почтительностью. Но действия его были столь незаметны, что никто не обращал внимания.       Что и сказать, Гусу Лань был орденом слепцов. Единственное, что мог сделать Лань Ванцзи — это научить своих мальчишек смотреть, видеть и не бояться темноты. В темноте люди становятся настоящими. Во тьме сквозь маски проступают истинные лица.       Он так погрузился в истребление нечисти и наставничество, что чуть не пропустил мимо ушей известие о убийстве сына Цзинь Гуанъяо. И главу ордена, который это совершил, и всех его людей истребили до последнего человека.       На брате лица не было. Сичэнь сочувствовал несчастным родителям, потерявшим единственное, только начавшее жить дитя, и в тот год жил между Облачными Глубинами и Башней Кои.       А дальше случилось слишком много всего. Лишь спустя порядочно времени Лань Ванцзи вспомнил, что вырезанный Цзинь Гуанъяо орден был среди тех, кто возражал против строительства смотровых башен. Он не хочет никого подозревать, но стоило тени мысли пробежать в его уме, на душе становилось неспокойно, под ложечкой тянуло, а голос Вэй Ина внутри его головы выдавал насмешливое: «Ой, неспроста, ой неспроста, ты смотри, Лань Чжань, как много совпадений, разве могут три подряд буйвола сорваться в пропасть просто так? Шпильки ты, разумеется, найдешь, но осадочек все равно останется. А я что, я ничего, я плод твоего воображения и весенней тоски, меня нет и я жарюсь в Диюй, не торопись сюда».       И громко хрустел яблоком.       Мысль эта не давала покоя, Лань Ванцзи долго гнал ее подальше, но в конце концов нарушил правило о неприкосновенности ночного сна и засел за чертеж, занося на него каждое событие последних семи лет... нет, лучше десяти лет.       Увиденное ему не понравилось: все нити и события сходились к Цзинь Гуанъяо, даже если тот не участвовал напрямую. Каждый шаг приносил этому человеку с серебряными устами выгоды, пусть и неочевидные на первый взгляд. Но идти к Сичэню с без доказательств? Обвинять его названного брата непонятно в чем, на основании лишь подозрений? Даже не так, обвинить Верховного Заклинателя, человека, который самоотверженно шпионил на союз кланов во время Низвержения Солнца, а после — убил Вэнь Жоханя? Да быть того не может, если кошка бросила котят, а Юньмэне пересохли озера — это Цзинь Гуанъяо виноват?! Не слишком ли жирно? Такого просто не может быть, потому что не может быть никогда!       «Может, — скалил зубы Вэй Ин, — еще как может! Знаешь, Лань Чжань, я тебе скажу так: здесь точно не обошлось без парочки лисиц-оборотней. Ну, ты же умный, открой глаза и посчитай. Не заставляй меня воскресать ради того дела. Оно, конечно, дурно пахнет, но поимейте в мире живых совесть! Почему бедный чернокнижник, которому ты, кстати, не сжег ни одной пачки ритуальных денег, должен трудиться больше всех? Где справедливость, ты мне скажи? Справедливость где?»        Да что же ты будешь делать?! В крайнем раздражении духа и ума Лань Ванцзи перерисовал чертеж, взяв за основу последние пять лет. Опять все сходилось на Цзинь Гуанъяо, чтобы ему посреди ночи в Башне Кои икалось.       Что-то здесь не так.       Цзинь Гуанъяо — человек, который вылепил собственную безупречную репутацию известно из чего, герой войны, желающий лишь одного: чтобы людям было удобно, настоящий мастер красноречия, умеющий красиво и стройно говорить обо всем и со всеми.       Лань Ванцзи отложил чертеж, а после — спрятал в папку.       Что значат подозрения бывшего преступника, который едва не предал собственный орден и якшался с самым опасным темным заклинателем их эпохи? А кроме того, Цзинь Гуанъяо в самом деле прекрасно справлялся с обязанностями Верховного Заклинателя.       Чертеж ждал своего часа семь лет.