Часть 1
31 мая 2020 г., 23:12
Всё это напоминало то зудящее чувство, когда сквозь лабиринты внутреннего уха в мозг проскальзывает обрывок мелодии. Неузнанная, она шустрой многоножкой ползает по извилинам, раздражая и не давая себя поймать. Вот-вот ухватишь за хвост мотив – не то. Не то.
Он смотрел на прозрачные руки матери, выливающие в формы такой же прозрачный свечной парафин. Рассматривал солнце сквозь осколок бутылочного стекла и сквозь ладонь уснувшего на куче подгнившей листвы бездомного старика. Кожа его напоминала желтоватый осенний лист с тёмными переплетениями высохших суженных сосудов. Если приглядеться, можно было различить сонливое движение густой крови, хрупкую, в узлах от старых переломов, белую кость.
Всё вокруг было прозрачным. Монумент революционеру на облитой солнцем и людной площади, жёлтые овсянки, напоминающие теперь леденцы, самые грязные сапоги и заплеванные углы трущобных домов с различимым внутри копошением человеческих теней. Цветные агитационные брошюры и слёзы. Или слёзы всегда были такими? – у него не получалось вспомнить.
Всё вокруг было прозрачным.
Кроме него самого.
Он спрашивал, но вопросы возвращали ему добродушно осмеянными. Иногда не возвращали вовсе.
Зудящее чувство скреблось в его мыслях, неспокойное, как блохастый пёс. Неуловимое, как забытая музыка.
– Может быть, если ответ не даётся просто, он спрятан не зря? – спросил его однажды друг с рыжими веснушками на бледных прозрачных руках. – Может быть, ему лучше оставаться неузнанным.
А она добавляла:
– Сердце должно быть лёгким. Тайны его перегружают. Выбрось эти камни, они не нужны тебе.
Она говорила редко, но всё время улыбалась. Прозрачные кудри лежали на её плечах как завитки янтарного мёда. Ему нравилось окунать в них свои тяжёлые пальцы из плоти и крови и потом чувствовать на них запах прибоя и земляничного мыла.
Позже он подумает, что зря не послушал их. Он видел, как ровно и доверительно сжимаются их сердечные мышцы. Они ведь не лгали. Они хотели как лучше.
Но сердце его становилось всё тяжелее, а прозрачные руки матери пропускали всё больше солнца, становясь тоньше чем парафин, который разливали по формам.
Ключ, который он однажды нашёл и спрятал под кроватью, был массивным и неприветливо обжигал руки холодом. К нему давно не притрагивались, и Ключ явно хотел, чтоб неприкасаемость его сберегали как можно дольше. Всю дорогу он недовольно трепал крыльями синей эмалевой бабочки, то и дело норовя выскользнуть из хватки. В скважине провернулся со старческим ворчанием.
И тогда он узнал не только ответ на свой вопрос. Он узнал тысячи ответов на вопросы, которые никогда не осмелился бы задать, ответов, которые никогда не пожелал бы услышать; они налетали на него как голодные голуби на просыпанное зерно.
Он увидел, как гибнет и плавится нагретый до точки кипения мир, как кожа и плоть стекает с человечьих костей, как сошедшая с ума звезда над их головами темнеет, чернеет, раздаётся в размерах, будто разъедает её саркома. Он не слышал криков, ведь чтобы вскрикнуть, сперва нужно вдохнуть, а воздуха не осталось. Он не ощущал боли, ведь нервные клетки сгорали, не успевая отчитаться мозгу молниеносными импульсами.
Кто-то бесконечно усталый, кто-то, кто помнил всё это, открыл светящийся на лбу синий глаз и тихо спросил:
– Зачем ты меня разбудил?
И всё вокруг стало хрустальным, потом стеклянным, потом разбилось и истончилось дымными нитями, устремляясь в первобытное Ничто. И медные подсвечники на химерных лапах в лавочке матери, и руки в рыжих веснушках, и солнце, льющее свет в ладони тёплого моря, что омывало прозрачный город. Город, которого больше не было.
Нигде, кроме как во сне кого-то бесконечно усталого, глядящего на него холодным и пронзительным сияющим глазом.
В его собственном сне.
И он поднял с пола Ключ. Эмалевая бабочка спорхнула в его ладонь, щекотнула ожившими крыльями. Он положил её на пугающий синий глаз, молчаливо извиняясь за прерванный сон. Почти умоляя уснуть вновь и забрать у него все ответы.
Пока оставался последний бледный контур.
Пока можно было нарисовать всё заново.
***
…Всё это напоминало то зудящее чувство, когда сквозь лабиринты внутреннего уха в мозг проскальзывает обрывок мелодии. Неузнанная, она шустрой многоножкой ползает по извилинам, раздражая и не давая себя поймать. Вот-вот ухватишь за хвост мотив – не то. Не то. Ну и ладно. Он смотрел на прозрачную свечу, вылитую прозрачными руками матери, и поджёг на ней огонёк. – Хотите, расскажу страшную историю? – улыбнулся он, глядя на веснушки на бледной коже и вдыхая запах земляничного мыла. Сердце его было лёгким.
