На верёвках

Джен
R
В процессе
5
автор
Размер:
планируется Макси, написано 105 страниц, 16 частей
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
5 Нравится 2 Отзывы 4 В сборник Скачать

Глава 13. Негодование

Настройки текста
      После того как охранник и раб скрываются за углом дома, Шаррима медлит ещё несколько мгновений, глядя им вслед. Пойманная практически краем уха перепалка почему-то теребит сознание неоформившимся подозрением. Но оно так и не становится ничем конкретным, вытесняемое другими, более существенными заботами. Амарка раздражённо дёргает плечом и щурится. Подцепленный было обрывок мысли ловко выворачивается из пальцев.       Ладно, как бы там ни было, сейчас недосуг разбираться ещё и в дворовых склоках.       Шаррима резким движением захлопывает оконную створку; та отзывается дребезжанием. Женщина морщится.       Побери Серохвостая эту Нситу. Дверь, допустим, амарка сама оставила открытой, торопясь, но надеялась, что вскоре в комнату придёт рабыня. Однако хватило же той ума уйти, оставив нараспашку окно! Что, если б кто-то влез? Хоть бы и кто-то из тех двоих, что околачивались поблизости. Впрочем, у «крысёнка» кишка тонка пойти на такое, да и ни к чему. Разве что предположить целый заговор, в котором раб ворует вещи и сбывает их кому-то из свободных домашних. Да только какой толк отправлять на дело этого? Кто угодно справился бы лучше. Что же до Рама, то он, хочется верить, не так глуп, чтоб рисковать всем ради ненадёжной наживы. Да и ранее в воровстве замечен не был. Работает давно и, к тому же, вроде был рекомендован кем-то из старых слуг.       Шаррима хмыкает. Занятно порой прикидывать, кто и на что способен, строить в голове воображаемые ситуации. Но не стоит излишне увлекаться этим. Вот прадед, говорят, вечно гордился, что видит людей насквозь, находил двойное дно у их поступков. А закончил тем, что в каждом случайном служке ему мерещился если не убийца, то вор. Впрочем, некоторые также туманно намекают, что были причины переживать. Шаррима не знает точно, что там случилось, её никто не посвящал в детали. Да и зачем? Дела давно минувших лет.       Прожил прадед долго, но под конец представлял собой не лучшее зрелище. Амарка видела его, может, раз или два. Была тогда совсем маленькой, но всё равно отчётливо запомнила гнетущее ощущение… Этого человека можно было бы сравнить с разъярённым тигром, только к ним-то Шаррима всегда имела подход. И только рядом с тем чуть ли не впервые поняла, какого это – бояться нападения.       Позже что-то подобное она чувствовала на представлении заклинателя змей, сев, на свою беду, слишком близко. Тот парень был не слишком хорош, всё пошло кувырком, и потом во снах ещё долго виделась готовая к броску кобра, чудилось шипение. Змеюку зарубил кто-то из охраны, куски ещё долго извивались на полу… Мерзко.       Прадед тоже был мерзкой старой коброй – это, наверное, самое точное сравнение, какое Шаррима может подобрать. В один из приездов он пребольно, до синяков схватил её за руку, хотя амарка всего-то лишь хотела поближе взглянуть на затейливую золотую фигурку на столе. Сжал запястье, отдёрнул прочь, наклонился к самому лицу и что-то громко шипел сквозь зубы. Больше Шаррима никогда не ездила к предку. Как она поняла, тот счёл, будто она хочет выкрасть что-то из ценных бумаг. Состроил целую теорию о том, что маленькая девочка могла быть науськана недоброжелателями…       Так случалось нередко и с другими гостями. Прадед умер одиноким.       Сейчас Шаррима не чувствует ни злости на него, ни страха перед смутным образом из детства. Ни сочувствия. Но зато воспоминания об этом человеке… учат. Например, тому, что нужно оставлять… необходимый минимум доверия к людям.       О некоторых родственниках, право, нужно знать лишь затем, чтоб учиться на их ошибках.       К сожалению, это не всегда спасает от собственных.       Шаррима вновь хмурится, вспоминая недавнюю встречу. Неосознанно поскрёбывает ногтем по тёмному дереву подоконника.       Кереш определённо был… ошибкой.       Не писаный красавец, но приятный и пикантно дерзкий. Такие всегда нравились ей больше благопристойных тихонь и вежливых зануд. Не слишком высокого рода и славен лишь тем, что в конце войны выбился в командиры какого-то отряда – как там это правильно назвать? Шаррима понятия не имеет, никогда особо не вникала в военные чины. И, кажется, одержал пару немаловажных побед. Впрочем, это амарка знает лишь с его слов и подозревает, что всё следовало бы делить минимум на два. Но слушать чужую браваду было нескучно, делать вид, что ужасно впечатлена – нетрудно, даже сама почти поверила.       Конечно, это плохая партия для неё. Но Шаррима и не собиралась замуж, просто… увлеклась. Она часто увлекается, не заключать же брак с каждым? Это глупо и бессмысленно. Если б она могла хотя бы понести, был бы какой-то прок, а так – к чему морока? Сживаться с кем-то, принимать чужие правила и идти на бесконечные компромиссы. Может быть, переехать из дома – своего уже до каждого кирпичика. Ещё и делить привилегии, положенные ей. Большинство рьяных ухажёров ниже неё по статусу и, бесспорно, во многом заинтересованы именно в том, что могут получить, нежели в ней самой. Это практично и разумно, она ничуть не осуждает. Но к чему это самой Шарриме?       Кереш тоже, наверное, надеется перепрыгнуть пару ступенек крутой лестницы. А может, правда так очарован, как говорит – Серохвостая разберёт этих горячных, безбашенных офицеров. Он ведь именно такой. Поначалу все выходки казались милыми и развеивающими скуку. Потом приелись и стали лишь досаждать. Но пытаться прорваться в дом через задний вход, в то время как Шаррима ясно дала понять, что общество Кереша ей опостылело – это уже ни в какие ворота. Сколько ещё он будет надоедать ей?       Амарка в досаде хлопает раскрытой ладонью по подоконнику и резко разворачивается. Бездумно шарит глазами по комнате. Взгляд останавливается на висящем над туалетным столом чуть поодаль зеркале. Стоящая против света Шаррима отражается в нём лишь неясной тёмной фигурой. Женщина подходит ближе, стремясь оценить, насколько неряшливо выглядит.       Выходка Кереша была возмутительной сама по себе, но ещё более её отягощает бестактность столь раннего визита. Шаррима даже не успела толком привести себя в порядок утром, да, честно говоря, не очень и старалась. Конечно, стоит поддерживать репутацию и заботиться о внешнем виде. Но некоторые поклонники столь надоедливы – их не лишне отпугнуть совсем не блистательным обликом. Годы идут, она не молодеет… Восторженные воздыхатели не всегда готовы к тому, как выглядит объект их любви по утрам…       Амарка чуть усмехается.       Впрочем, зеркало не показывает ничего по-настоящему ужасного.       Чёрные волосы растрёпаны, но Шаррима знает – это к лицу ей куда больше любых сложных причёсок. Лицо ещё хранит лёгкую припухлость после пробуждения, но вряд ли это так бросается в глаза. Несмотря на близящееся тридцатилетие, амарка всё ещё выглядит весьма молодо – это стоит денег и сил, но результат не может не радовать. Лишь если приглядеться, становятся заметны намечающиеся морщинки на лбу и меж бровей – отец вечно говорит, что она слишком много думает и тревожится для того, чтоб оставаться юной.       Вглядевшись в отражение со всей придирчивостью, Шаррима хмурится. Сегодня отпечатки времени и волнений кажутся будто бы глубже. Ну конечно, последние дни полны беспокойств, и это не могло не сказаться.       Склоки с Шоура совсем излишни на взгляд Шарримы. Да, вести дела с нынешним главой семейства не представляется возможным. Вражда, восходящая, кажется, чуть ли не всё к тому же прадеду и щедро удобренная новыми случайными стычками, застит ему глаза. Да и сам он, что называется, эксцентричен. Младший сын откровенно глуп и без толку лезет на рожон, но ему и не принимать дело. Старший же производит впечатление человека вполне разумного. Так не лучше было б придержать коней, дать поутихнуть распрям и сделать ставку на новое поколение? Разве не выиграли бы от этого обе семьи?       Право, Шаррима даже скрепила бы этот союз браком, поступившись вольготной жизнью. Но наследник Шоура женился куда раньше, чем она стала вдовой сговорённого давным-давно мужа. Впрочем, вряд ли хоть одна сторона благословила бы их. Отцы держатся за старые порядки, вековые традиции и замшелые обиды. Боятся сделать шаг в сторону. И благодаря всё тем же старинным укладам люди, способные взглянуть шире, слишком редко оказываются на нужных местах. Старший сын Шоура заменит своего отца, но чего это стоит, если дело Мероу перейдёт мужу Ремины, а тот лишь продолжит движение по готовому трафарету?       Так повелось. Богиня-мать, Девятиликая – женщина. Но ей недосуг следить за всем и разрешать любые споры. У кошки много дорог, и, хоть она порой возвращается домой, немало времени занимают тропы. Поэтому заботу о стране она возлагает на преемников – львов, защищающих прайд, королей. Мужчин. Увы, часть родов позабыли о том, что за каждым из этих мужчин женщина всё ещё стоит и обращает порой свой взор на людей. Позабыли про верховенство её решений. Наверное, Шарриме просто не повезло – она родилась в одном из таких домов. И если где-то старшая дочь может стать во главе, то род Мероу отрицает такую возможность.       Может быть, не будь она бесплодна, роди она сына… и если б Киран вернулся с войны…       Амарка поджимает губы. Несколько раз передвигает вещицы на столе резкими движениями, пока под пальцами не оказывается нужная баночка. Крем пахнет сандалом и чем-то ещё. В другое время можно было бы посмаковать аромат, разбирая его на нотки, но сейчас Шаррима не в настроении. Щедро набирая вязкую массу на пальцы, она втирает её в кожу осторожными движениями. Лицо в зеркале начинает маслянисто блестеть. В свете говорят – сияние, лоск. Такие мази нынче в моде. Не всяким веяниям, право, стоит следовать. Но это Шарриме по нраву – и вправду сказывается благоприятно, а, по словам мастерицы, что изготавливает всё это, вдобавок успокаивает дух.       Однако желанного эффекта амарка сейчас не чувствует. Может, потому что это лишь выдумка, нужная, чтоб набить цену – умно, Шаррима тоже б так делала. Или же её нраву просто недостаточно такой мелочи, чтоб набраться покоя, как не хватит пары вёдер воды, чтоб напоить луга.       Может, было бы неплохо сейчас оставить все заботы, расслабленно откинуться на спинку кресла, прикрыть глаза и предоставить уход за своей кожей чужим рукам. Разве не для того нужна личная служанка? Вот только знать бы, где она! Определённо была тут – приняла новую косметику, расставила в некоем подобии порядка и была такова. Куда так спешила? Вот устроит ей Шаррима, если рабыня вновь ошивается с канатоходцем, будь он трижды неладен.       Какая глупость, беспросветная, пустая глупость! На что Нсите сдался этот циркач? Он уедет рано или поздно, и это – в лучшем случае. А вот рабыне никуда не деться, и если её жизнь станет совсем иной, чем раньше – то лишь её вина. В особняке и близ него есть укромные места, да всё не спрячешь, слухи ползут. Их отметают лишь до поры до времени. Станет ли отец терпеть и такую блажь зазнавшейся «крысы»? Едва ли.       Не то чтоб Шарриму столь сильно волновала судьба служанки. Нсита неумна и ленива, а порой очень раздражает, к тому же. Но держать её при себе – именно в нынешнем положении – удобно.       Отец бывает строг, но – Шаррима знает – он всё же слаб к прихотям дочери. Допроситься в определённых границах можно многого. Немало папа позволяет и своей наложнице, незнамо почему так сильно приглянувшейся ему. Но иногда, умеючи и наседая сразу с двух сторон, пожалуй, можно добиться и больше отведённых пределов. Лишь ради этого стоило приблизить Нситу к себе и быть с ней по возможности доброй.       Но дурёха будто не чувствует рамок и чрезмерно испытывает доброту! Словно не понимает, что может всё испортить, разрушить то, что долго строилось!       Шаррима невольно взмахивает рукой, словно в споре с кем-то. Со звоном разлетаются по полу осколки какого-то пузырька, отлетают к ковру, теряясь в его ворсе. Проклятье! Где носит Нситу? Нужно позвать кого-то, чтоб убрали – как бы только пройти теперь, не порезав ненароком босые ноги?       Видела Шаррима трюкачей, ходивших по битым стёклам – но ей-то куда тягаться с ними? Хотя секрет, наверное, в том, что ступни этих бедняков слишком огрубели, не проколоть так просто – и всего-то. За каждой диковинкой на деле спрятана какая-нибудь прозаическая уловка – это амарка знает точно. Потому чужие восторги нередко кажутся смешными.       Впрочем, хватит о цирке – его слишком много в последнее время. Как надоели все они: и канатоходец, и другие, строящие из себя шутов.       Шаррима решительно поднимается на ноги, неловко скрипнув креслом. Чуть склоняет голову набок, стараясь разглядеть неверный блеск на полу. Некстати вспоминается, как кто-то стращал ещё в детстве: дескать, осколок, попав в ногу, пройдёт по жилам, увлечённый потоком крови, и попадёт прямо в сердце. Правда ли?       Помнится также, один из неудачливых поклонников как-то раз назвал Шарриму бессердечной. В таком случае, ей нет нужды бояться.       Хмыкнув, амарка осторожно переступает видимые стёклышки. Пара медленных шагов до кровати – и в руки ложится шнур для вызова слуг. Коротко позвонив, Шаррима опускается на мягкое покрывало в ожидании. Нетерпеливо выстукивает пальцами по спинке кровати ритм одной из уличных песен, но быстро сбивается, не помня его толком.       …А вот не притащи отец этого бродячего кота, скольких проблем бы не было! На что он только сдался ему… Можно было б спросить – да расскажет ли? Папа считает, что ей негоже слишком часто совать нос в серьёзные дела. Потому лишь, что она дочь?       Шаррима нетерпеливо дёргает шнур ещё раз. Уснули там, что ли? Совсем распоясались, только и знают, что греть уши да передавать небылицы из уст в уста. Какие-нибудь вроде этой, недавней. Что о её увлечениях многое судачат, для Шарримы не новость – ну их к Серохвостой. Но некоторые слухи просто поражают своей нелепостью.       Наконец открывается дверь, пропуская в покои служанку, встрёпанную и чуть покрасневшую.       Шаррима морщится.       – Почему заставляешь столько ждать? Считаешь, тебе слишком много платят? – раздражённо бросает она, испытывая маленькое удовольствие от тени испуга на чужом лице. Не давая времени на ответ, продолжает: – Неважно. Убери это.       Неопределённым взмахом руки указав на пол, Шаррима закидывает ноги на постель и откидывается на подушки.       Что-то пискнув в ответ, прислуга вновь скрывается за дверью, видимо, уйдя за инструментом. Все амарцы, бесспорно, являются детьми Девятиликой. Но отнюдь не все в равной степени похожи на собратьев своих, перенявших обличья матери. Вот и в этой девке по повадкам угадывается вовсе не кошачья порода, а скорей иная какая тварь.       Шаррима недовольно скрещивает руки на груди.       Перед глазами – где-то за окном – маячит вездесущая плюмерия.       «Чрезмерная гордыня», чтоб её!       Амарка фыркает, но вырвавшийся звук отчего-то больше напоминает шипение. Сбоку раздаётся стук – вернувшаяся служанка уронила веник. Криворукая.       Шаррима прикрывает веки и, желая отвлечься и занять себя чем-то, словно наощупь находит огонёк чужого сознания. Он не близок – должно быть, Арш ушёл в дальний, наиболее тенистый конец сада от дневной жары.       Лёгкое прикосновение – просьба – и женщина открывает глаза в мире подавляюще холодных, словно выцветших оттенков и шевеления, непривычно цепляющего взгляд.       Она – он? – они? – невольно смаргивает, ощущая смутное неудобство. Но это чувство быстро проходит.       Деревья чуть покачиваются – слабый ветер, пока безмолвный и неощутимый, иногда пробегает порывом. Перескакивает с ветки на ветку птица, беззаботная, то ли не видящая хищника, то ли уверенная в своей безопасности на высоте. Совсем рядом в траве ползёт какая-то тварь, мелкая, даже разглядывать лень.       Звуки появляются внезапно, словно всё это время Шаррима зажимала уши, а теперь наконец открыла их. Звуки, в отличие от цветов, наоборот, слишком ярки и разнообразны. В голове на пару мгновений возникает что-то похожее на головокружение. Мир, до этого безголосый, наполняется шелестом, шуршанием, голосами птиц – близко – и людей – далеко. Последние – деловитые, шумные, грубые – чуть раздражают. Но дальше, чем сейчас, от них не уйдёшь.       Запахи, знакомые и обыденные, приходят почти незаметно и не вносят сумбура в картину мира, скорее успокаивают.       Почти след в след за ними доходят до сознания прочие ощущения: жаркая духота в воздухе, сегодня, впрочем, более слабая, чем обычно; исходящая от скрытой тенью земли прохлада. От порывов ветра ветка куста порой задевает кончик уха, заставляя лениво дёргать им. Чешется бок.       Арш чуть шевелит лапой, но так и не поднимает её – неохота.       Жмурится.       Что-то мелкое и противное жужжит над ухом. Из груди поднимается пока не рык, но ворчание.       Хочется пить, но пока не настолько сильно, чтоб встать и пойти по ярко освещённым дорожкам к дому, мимо суетливых людей, которых нельзя пугать. Скучно.       Арш зевает, потягивается. Переваливается на другой бок.       Шаррима чувствует его сейчас сильнее, чем себя, но всё же ощущает, как собственные губы растягиваются в улыбке. Та отдаётся тёплой волной на ментальном уровне. Находит отклик и возвращается будто бы лёгкой вибрацией, как если б женщина положила руку на бок мурчащей кошки.       Хороший. Своенравный, но хороший.       Похвала отзывается горделивым удовлетворением.       Тигр прикрывает глаза, и вместе с ним Шаррима тоже теряет возможность видеть. Что ж, не стоит мешать его дрёме.       Амарка уже почти разрывает связь, но новый звук заставляет обоих встрепенуться.       Шаги по дорожке. Пока ещё далеко, но приближаются. Кому это захотелось прогуляться по саду?       Арш лениво оборачивается в сторону кустов, пока скрывающих идущего.       Человек спотыкается. Шипит сквозь зубы слова. Тигр слышит их, но не понимает. Шаррима не понимает тоже. Они морщатся одновременно, Арш – чуть обнажая клыки, его госпожа – более сдержанно, но брезгливо.       Им обоим, хоть и по-разному, не нравится этот голос, эта незнакомая, свистящая речь. Не нужно принюхиваться, чтоб определить, кто там, за кустами – тем более, что это не свой, не сородич. Добыча, дичь.       Арш глухо рычит.       Нет, не стоит.       Нельзя пугать людей. Они же договаривались.       Да, даже этого.       А жаль.       Шаррима согласно вздыхает.       Но что он делает тут? Разгар дня, у всех невпроворот работы.       Если припомнить, в этой части сада есть плодовые деревья, высаженные скорее по прихоти, чем ради урожая. Пришёл полакомиться, пока никто не смотрит?       Раздражение, только-только разбавленное чужим покоем, поднимается снова и заполняет сразу два сосуда. Унять его становится труднее.       Ворует у хозяев. Нельзя.       Стой. Сто…       …ит ли сдерживать себя? Добыча, дичь.       Человек, раб, хозяйская вещь, нельзя.       Но так злит, их обоих злит.       Бесполезный, отвратительный, исподволь портящий всё, как настоящая крыса.       Кр-р-рыса.       Так правильно: напасть и вцепиться зубами в горло.       Арш уже подобрался, уже следит из-за кустов.       Но нельзя.       Почему нельзя? Разве ей будет жалко?       Ей не будет. Но отец обозлится. Без того много проблем и мороки, чтоб ещё и гневить его.       Арш разочарованно ворчит.       «Крыса» оборачивается, видимо, наконец услышав его. Роняет из рук корзину, в которую до того собирал какие-то плоды – недосуг разглядывать, какие. Пятится к дереву.       Куда же он денется? Заберётся вверх по стволу? Арш тоже умеет. Но не любит. Неудобно спускаться. Так что, может, следом правда не полезет.       Поэтому надо просто не дать «крысе» вскарабкаться.       Чужой страх только раззадоривает.       Но нельзя.       Убивать нельзя.       А если он просто не будет убивать?       Этот крысёныш так злит, ведь злит?       Злит.       Кр-р-ривор-р-рукий. Бесполезный. Мешается, постоянно лезет в глаза и ещё, говорят, рассказывает чепуху, порочащую её.       А что он делал сегодня под её окнами, о чём говорил с охранником?       Она так и не поняла, почему это беспокоит. Стоит ли выбросить из головы или довериться интуиции?       А пожалуй-то, не лишним будет припугнуть, разве нет?       Разве нет?       Просто проучить.       Потрепать.       Что зазорного? Всем плевать, все поймут, и никто не удивится. Тигры не нападают на своих, потому что так велит Девятиликая, потому что это прививают им хозяева ша-мерре. Но, если не удалось сдержаться в отношении чужаков, что странного? Так заведено, и это нормально.       А убивать Арш не будет, он очень аккуратный мальчик.       Очень. Аккуратный.       Тигр скалит зубы в странном подобии человеческой усмешки.       Выходит из кустов, пока неторопливо. Даже если добыча побежит – не сможет оторваться, так к чему спешить? Он ведь хочет поигр-рать.       Крысёныш замирает, так и не добравшись до дерева. А жаль – может, даже весело было б загнать его туда? Этот слабый – смог бы влезть?       Арш замечает, как он дёргает подбородком, словно хочет обернуться. Ждёт помощи? Кто ему поможет?       Тигр делает ещё пару мягких шагов, снова скаля зубы.       Дичь дышит часто, шумно. Как бы не помер от страха.       Случайно получается поймать его взгляд – отвратительно чёрный, как у всех этих отродий. Крысёныш смотрит в его глаза и совсем ничего не делает, будто обездвиженный.       Ещё шаг, теперь их разделяет совсем немного.       Неужели даже не побежит? Какая скука.       Шум сбоку понуждает обернуться и почти выпустить жертву из поля зрения.       Ещё один человек, приближается быстро. Чужой, тоже, но не так, как этот. Просто не отсюда. Впрочем, успел примелькаться за пару дней.       Арш скалит зубы и на него, но не очень решительно. Всё-таки тоже сородич и пришёл в дом по воле хозяев, а значит – нельзя.       Но, если чужак сделает что-то, что можно расценить как угрозу, Арш не станет сдерживаться. Вот пусть подбежит ещё ближе…       Тигр подбирается на всякий случай. Мужчина, словно поняв его мысли, резко останавливается в десятке шагов от него, нелепо разводит руки, будто балансирует. Он выглядит растерянным, словно сам не знает, что делать, не знает, зачем подошёл.       Шаррима ощущает, как что-то даже не касается, а всего лишь проходит совсем близко. Будто рукой провели над телом, задев мех. Должно быть, циркач – тоже ша-мерре. Попробовал потянуться к сознанию. Но это было бы бессмысленно даже без её вмешательства – такому бродяге, как он, подчинятся разве что дворовые кошки.       Внутри назревает ехидство.       – Что вы делаете? – внезапно спрашивает канатоходец. – Зачем?       В голосе звучит смесь недоумения и нарастающего возмущения.       Шаррима не знает, смеяться над этими глупыми беспомощными вопросами или злиться. Должно быть, он почувствовал её. Но что с того? Даже если б могла, она не обязана держать ответ перед безродным.       Ей – им – ничего не стоило бы разорвать и циркача. Он никто. Он на их территории.       Шаррима вздыхает и усилием воли разъединяет свои собственные и тигриные чувства. Арш распалён, хочет игры. Или крови. Но, в самом деле, как бы ни раздражал чужак, не будет ничего хорошего, если они нападут на него. Сколь бы мелок он ни был по сравнению с ней, это всё же совсем другое, чем раб. Арша нельзя приучать вредить гостям дома. Если на «крысёнка» все закроют глаза, то нападение на циркача, успевшего со многими тут поладить, могут принять и в штыки – кошки от природы свободолюбивы и своенравны. И отец будет злиться…       Хотя, право, было б неплохо вместо того, чтоб возиться с канатоходцем, выкинуть на улицу его изувеченное тело. Может, Шоура б успокоились, и вся эта дурацкая ситуация бы забылась.       Эта мысль подстёгивает Арша. Лапы пружинят, выбрасывая вперёд тело…       Циркач отшатывается, и они оба – зверь и хозяйка – успевают с удовольствием отметить испуг на его лице, пролетая мимо.       Тигр мягко приземляется в траву, оборачивается. Арш – просто умница, настоящий аристократ. Он умеет смотреть надменно и снисходительно ничуть не хуже хозяйки. Хлестнув хвостом напоследок, зверь гордо идёт прочь.       Хочется пить.       Шаррима поднимается с места, мимолётно замечая, что прислуга уже давно покинула комнату. Движется к двери и, лишь дойдя до неё, вспоминает, что отпечатавшееся в сознании ощущение жажды принадлежит не ей.       Амарка вновь опускается в кресло у туалетного столика.       Смотреть на мир глазами Арша неизменно приятно. И Шарриме порой кажется, что никто не понимает её лучше этого животного. Но эмоции смешиваются, удваиваются, приобретают звериную дикость. Контролировать себя становится трудней. Может, это не было б так, будь Арш более спокоен. Но их характеры, пожалуй, сошлись один к одному. И славно, спокойные ей не нужны.       Но сейчас она, пожалуй, позволила себе лишнего.       Впрочем, что с того будет? Если поразмыслить – ничего.       Шаррима облокачивается о стол, складывая ладони перед собой на манер остроконечной крыши. Задумчиво оглядывает разнообразные вещицы.       Со всей этой суетой она так и не закончила утренний туалет. Помнится, как раз перед дурной выходкой Кереша Шаррима выбирала украшения. Собиралась выйти в город, наведаться в одну лавочку. Правда, настроения уже нет. Да и утро проходит, а днём прогуливаться по пыльным улицам – сомнительное удовольствие. Может, отложить до вечера?..       В задумчивости амарка подвигает к себе шкатулку, откидывает крышку. Неспешно перебирает нитки бус.       Какой бардак здесь. Это всё утренняя небрежность и торопливый уход. А впрочем, честно говоря, и до этого она пару раз поленилась всё разложить по ячейкам. Может, стоило б дозволить Нсите здесь покопаться, она любит раскладывать вещи по местам. Но не всё ведь ей доверишь…       Вздохнув, Шаррима начинает выкладывать драгоценности на стол, освобождая шкатулку, чтоб после заполнить её вновь.       Здесь немало разных каменьев, что-то она выбирала лично, многое было подарено: отцом, его друзьями или просто теми, с кем он вёл дела. Другими родственниками, знакомыми самой Шарримы… иногда поклонниками, но редко. Помимо Кирана они всё больше были не слишком именитыми и редко пытались тягаться в богатстве с домом Мероу, резонно полагая, что мало чем смогут удивить возлюбленную в этом плане. Многое досталось от матери и предыдущих женщин рода. Правда, эти украшения были поделены между сёстрами поровну. Носит ли их Ремина? Шаррима не может припомнить, чтоб видела. Хотя это было бы странно для аристократки – не надевать драгоценностей. Может, это просто такая волшебная способность сестры – даже привлекающие внимания колье на себе превращать в незаметную побрякушку.       Шаррима поджимает губы.       Выпутывает из обвившейся змеёй нитки жемчуга небольшую брошь из причудливо сросшихся кристаллов аметиста. Повертев в руках, откладывает в сторону. Ходит поверье, будто б этот камень успокаивает дух и улаживает распри. Должно быть, поэтому папа так часто склоняется в выборе подарков именно к нему. Но всё это такая же чушь, как то, что аметист якобы помогает против опьянения.       А вот ещё одна брошь – серебряная, в виде маленькой ветки плюмерии. Эта, нетрудно предположить, материнская.       С самого дна чуть кажет бок гельдемская монета, отчего-то с дыркой посередине. Вручили как амулет на удачу. Но на самом деле, должно быть, на ней просто случайно опробовали какое-нибудь созданное пёсьими одарёнными оружие, а потом воспользовались случаем сбыть хлам. Монету Шаррима даже доставать не будет, пусть себе валяется.       Сфен, диаспор, оникс, бирюза, золото и серебро, нефрит… Кольцо из последнего амарка чуть покачивает на ладони. Выуживает из шкатулки бусы из жадеита, приближает к лицу, сравнивая. Хороший цвет – зелёный. Обозначает торговцев – если яркий – и воинов – если тёмный. Этот бледный, больше б пошёл лекарям. Но Шарриме всё равно по нраву оба камня. Зернистый, редкий жадеит, пожалуй, даже больше. Где-то тут был ещё браслет из него, в пару к бусам…       Амарка бегло перебирает вещицы, снова оставив методичный разбор в пользу поиска чего-то конкретного. Хмурится.       Где же? Пропустила? Нет, не видно…       Сдвинув в стороны склянки с притираниями, Шаррима без стеснения, но всё же с осторожностью вываливает содержимое шкатулки прямо на стол для удобства.       Нет.       Амарка прижимает к губам костяшки пальцев, раздумывая.       Не хочется поднимать преждевременной суеты. Но браслет, однако ж, не серьга – не потеряется так легко, как та оставшаяся без пары бирюзовая «капелька».       Шаррима поднимается с места. Нужно позвать кого-нибудь. Пусть перетряхнут всё здесь под её надзором. Отец снова будет упрекать её в небрежности, если браслет в самом деле упал куда-то. Как утомительно. Но терять его совсем жалко.       А не могла ли Нсита взять примерить, пока никто не видит? Шаррима не разрешала ей лазить сюда, но крыса – она и есть крыса, особенно если может легко сослаться на любого из господ. Не хочется быть с ней слишком грубой – не без причин, конечно. Оттого она слишком распустилась. Ну нет, хватит вечно давать ей волю.       Впрочем, может, и не она… Стоит узнать, кто ещё бывал в покоях в последнее время.       Но всё же прежде, чем поднимать шум, стоит сделать более тихие шаги.       Быстро поднявшись с места, Шаррима покидает комнату, в этот раз не забыв закрыть её.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.