Юнмины 2.0

      - Расставь ноги шире… - Просит Юнги, едва помещающийся на узко сведенных бедрах Пак Чимина.       - Таааак?..       - Да… Но колени теперь слишком далеко…       - Ты сам хотел, Юнги.       - Не щурься на меня так.       - Почему же?..       - Не надо вот только рот так… открывать…       Губы запрокинувшего голову Чимина и в самом деле открыты. Не легко приоткрыты - а раскрыты достаточно широко и двусмысленно, позволяя увидеть передние зубы и язык. Как будто этот рот так и просит наполнить его… или хотя бы заткнуть.       - Ну.. ну перестань… - Юнги по-детски смущается, вертит головой от плеча к плечу.       - Хах, смущаешься?       - Нннет, я… Просто… У тебя такой странный взгляд…       - Какой?

***

      Взгляд Чимина черный.       Это не расширенные зрачки из-за сгущающейся темноты вокруг. Это не его природный цвет глаз. Это…       Это - ночь. Такая, когда на небе ни одного облачка. Магнит черного обсидиана, редкого драгоценного камня, что еще чернее, чем агат. Бездонный стакан с дорогим виски или ароматным темным ромом. Вязкий, несмываемый дёготь воронового крыла, что таит в своих перьях самую горькую скорбь.       Юнги видит все это, и ему не по себе. Он не может описать все это, не может объяснить Чимину, что видит… и насколько сильно это самого Юнги заводит.

***

      - Мне так нравится твой изгиб. - Руки Чимина плотно прижаты к пояснице Мин Юнги, и гладят сверху вниз и снизу вверх, сминая одежду.       - …       - Ну не кусай, не кусай губу… Дай я. - Чимин тянется вперед…       - Не… Ай!.. - Юнги, вырвавшись слишком резко, морщится теперь от боли.       - Не хочешь? Ах ты… Ну, так я заставлю тебя захотеть. А ну иди сюда. Подвигайся. Ну, вот так. - Чимин пару раз поднимает колени, на которых сидит Мин Юнги, заставляя того плавно, изящно покачиваться. - Да. Да.

***

      Чимин, внимательно разглядывая едва заметный на щеках Юнги румянец - «Ему все еще непривычно быть ведомым… ну надо же…» - придерживает изгиб узкой талии своими ладонями. И в этом жгуче возбуждающем чувстве…       Грозовые тучи. Тяжелые, бессловесные, угрожающе тихие, несущие в себе грядущую скрытую бурю. Угольно-черный дым стихийно разгорающегося пожара - разгорающегося прямо сейчас где-то ниже пояса, как раз там, где покачивает бедрами Юнги. У Чимина - штормовое море в сердце, волнами набегающее и тут же откатывающееся назад, как только и сам Юнги подается назад.       - Ну поцелуй меня.       Чимин знает, какой эффект производит на Юнги этот невинно-высокий голос, произносящий уверенные и даже строгие порой указания. И Чимин охотно этим пользуется… И Юнги охотно пользуется этим тоже.

***

      - Уже? Что, больше не можешь ждать? - Спрашивает Чимин, улыбаясь, когда Юнги вдруг спрыгивает с его коленей, потому что сидеть в таком положении становится просто невозможным - по крайней мере, в одежде. - Ну что ж… Снимай, давай. - Кивает Чимин.       - Нет, я не буду… ничего снимать.       - То есть..? Тогда садись обратно. - Чимин кладет ладонь себе на бедро, хлопнув себя по ноге.       - Мм… я рискну предложить кое-что получше.

***

      Юнги встает не для того, чтобы снять штаны и вернуться в прежнее положение уже без них; он встает не для того, чтобы в принципе вернуться в объятия рук Чимина.. Он поднимается на ноги, чтобы тут же опуститься на колени.       Это всё изумрудные всполохи в почерневших глазах Чимина, как будто дикий лес тлеет в его зрачках: там пылают витые деревья самых удивительных фантазий - произрастающие из самой черной грязи помыслов. И погибают в огне, и возрождаются каждый раз заново… Это всё едко темнеющий блестящий взгляд, что как негатив превращает светлое в самое темное, а всё искреннее и безгрешное наделяет неестественным неоновым отсветом, граничащим в своем оттенке с бирюзой. Это всё Пак Чимин и его неповторимая способность быть поистине уникальным, сочетая в себе априори несочетаемое; это всё Мин Юнги, как бы случайно трущийся щекой об отставленное в сторону бедро Пак Чимина, расстегивающий туго приподнятую ширинку чужих джинс.

***

      Чимин облизывается в предвкушении, наблюдая, как Юнги подползает на полшага ближе, торопливо и смущенно, стараясь избегать чужого взгляда.       Юнги не любит быть в этом положении... Но сегодня ему хочется.       Он только начал, смущенно опустив взгляд и спрятав глаза по привычке (от которой так и не смог избавиться, и которая, по правде говоря, так умиляет и заводит Чимина), - как уже услышал первые громкие выдохи перед собой, просящие о большем; но Чимин и так избалован Юнги в последнее время, так что пока - только поцелуи кожи, только мокрые полосы, проведенные языком снизу вверх.       Юнги старается не думать о том, что он сейчас делает, и как выглядит со стороны: старается вместо этого вспомнить ощущения, которые бывали приятны раньше, представлять, как... как долго потом будет получать благодарность в виде безоговорочного послушания Чимина… и согласия на любые, даже самые странные просьбы.       You’re a bitch, you’re a witch,       You’re the reason for all my sins.

***

      …Чимин как-то неловко сползает на пол, и подталкивает Юнги в опустевшее кресло:       - Давай-давай… - И Юнги забирается туда. - Теперь я.       И теперь уже Чимин, отдышавшись, мотнув головой пару раз, тянется к линии одежды на бедрах Мин Юнги, и уверенно стягивает ее вниз.

***

      Когда-то давний оттиск тускло-серого оттенка самой безнадежной пустоты перестал терзать душу Мин Юнги, сменившись ярко-розовым появлением Пак Чимина и его рассыпчатого мелодичного смеха. Но Чимин, как выяснилось гораздо позже, не просто очевидная скучная приторная карамель, он - лишь хрупкая глазурь, скрывающая под собой самый черный и самый горький шоколад. О его острые изломы можно порезаться до крови, после него вообще можно разлюбить пробовать что-либо подобное впредь, но, если однажды понравится, отравит, завлечёт… И Юнги понравился Пак Чимин с первого раза; и именно эта мерзкая горечь, обманчивая сладость, горчит сейчас на языке Мин Юнги, разъедая рот резкостью и густым привкусом недавнего чужого удовольствия, что еще режет рецепторы оставшимися непроглоченными каплями. Но всё честно: Чимину предстоит отпробовать то же самое, и прямо сейчас.       O-oh,       We dance with the Devil.       O-oh,       We’ll make you tremble.       O-oh,       You best be careful…       - Ты точно хочешь? - Играя, Чимин, обхватывая всей ладонью горячий ствол чл*на Юнги, неуклюже сдвигая ниже штаны и бельё.       - Замолчи и возьми в рот, - нетерпеливо шепчет Юнги, сжимая протянутую руку на волосах Чимина, чуть потянув его на себя.       - Трахни сам мой рот, папочка, - шепчет Чимин наивно, стоя на коленях и делая такой невинный, жалобный взгляд, что Юнги хочется сейчас либо его прибить, либо и в самом деле вытрахать, либо обнять и пожалеть.       - Что, - произносит Юнги, приподняв уголок рта в усмешке, - тебе нравится называть меня так, да? Я думал, ты больше не будешь.       Вдруг во взгляде Чимина зарождается что-то большее, чем возбуждение или страсть. Не просто гипнотически-завораживающий черный блеск желания. На дне гудящих, напряженно подрагивающих зрачков Пак Чимина зарождается дикость - и сжигает все его глаза, и сноп искр этого взгляда, кажется, прожигает дыру в груди самого Юнги.

***

      Она - истёртые черные клавиши старого лакированного фортепиано, сожженного в заброшенном доме. Туман, приступ вспыхнувшей злости, метастазами распространяющийся по этой пыльной подсобке со скоростью невообразимой. Эта дикость - бешенство, она - цвет, который никогда не будет воплощен на Земле, иначе затянет в себя весь солнечный свет и погубит все живое. И эта насмешливая усмешка Мин Юнги («Что, тебе нравится называть меня папочкой, да?») бросает вызов Пак Чимину, обжигая своей насмешливостью, как неожиданной пощечиной.       Чимин - не слуга Юнги, и вовсе не зависящий от него наивный секс-зависимый саб. Если Чимин хочет сделать что-то - даже оказаться на коленях перед чьими-то широко разведенными ногами - это не значит, что Чимин подчиняется. Это значит, что Чимин позволяет Юнги эту милость. И надменность здесь явно лишнее.       Именно поэтому в глазах Чимина сейчас расползается возмущенная, озлобленная дикость; красноречиво поднятая бровь заставляет пробежаться по коже Юнги не один десяток мурашек, заставив пожалеть о сказанном; потому что Чимин не позволит больше Юнги сломать себя превосходством. Ведь совсем недавно сам Чимин сломал неприступность и холодность Юнги, заставив того признаться в чувствах, доверить свое сердце, раскрыть свою душу, перевернуть жизнь с ног на голову - разве нет? Так кто же теперь перед кем на коленях?       - Не разговаривай со мной так.       Чимин сильно сжимает кулак у основания чл*на Юнги и прикрывает глаза, показательно вытаскивая длинный язык, медленно проводя им по уголку своего рта. Юнги не сводит взгляда с этого языка. В следующую секунду Юнги удается почувствовать, насколько этот язык горячий - оказывается, настолько, что от этого хочется сдаться, безвольно рассыпавшись в сизый пепел; но Юнги сдерживается, потому что знает: дальше - больше. Чимин будет издеваться, и он только начал: водит языком по кругу, давит, упираясь кончиком в самое чувствительное место, и даёт полную волю своим действиям. Жаль, очень жаль, что громко стонать нельзя... Маленький кулачок водит по члену Юнги вверх и вниз, а пухлые губы обхватывают всё, вбирая в себя столько, сколько возможно. У Юнги подкашиваются колени - хорошо, что в этот раз не нужно пытаться устоять на ногах, - и Юнги может просто кусать свои губы, обрывая непроизнесенные звуки собственного голоса еще на грани начала... Выгрызая их из самого себя. Юнги спустил бы на это лицо прямо сейчас, чтобы потом наблюдать за этими залитыми розовыми щеками, горящими глазами и влажными губами... Но такого права Юнги не имеет, и он об этом знает.       Когда Чимин издаёт где-то в глубине горла первый сдавленный звук, почти подавившись длиной, Юнги понимает, что больше просто не выдержит. Он перекладывает одну из ладоней на втянутую щеку Пак Чимина, поглаживает ее и улыбается, сбивчиво дыша.       Этот простой жест действует похлеще любого извинения и любой похвалы. Чимин выпускает чл*н изо рта, наблюдая за тонкой нитью вязкой слюны, и тут же обхватывает губами снова, и двигает головой, закрыв глаза. Юнги несколько раз толкается бёдрами навстречу и, не почувствовав сопротивления, продолжает это делать и дальше.

***

      …Во рту Чимина очень мокро и опасно горячо. Но Юнги держится изо всех сил… стараясь продлить всё происходящее… как можно… дольше… хотя так сложно оставаться тихим. Чимин отстраняется, пытаясь отдышаться, - но уже через несколько секунд опускает голову снова, а Юнги приподнимает бедра и аккуратно всаживает ему в горло почти на всю длину. Чимин хочет остановиться, но вместо этого только сдавленно стонет, вцепляясь ногтями в полуобнаженные бедра... Юнги, с шипением втянув в себя воздух, зажмуривается - и Чимин замирает на середине, так и не успев выпрямиться.       И принимает всё.

***

      Эти двое определенно друг друга стоят.       Как тяжелая смоль, кипящая в придорожной жестяной бочке, и ледяные капли недавно прошедшего дождя над самым неблагополучным районом города. Как черная бархатная лента, украшенная жемчугом, на нежной шее - и черный след от только что срезанной удавки на посиневшей шее самоубийцы. Одинаково пугающие, одинаково черные в своих проявлениях, - но и одинаково… завораживающие. От них не оторваться. А им самим друг от друга - и того сложней.       Им и не хочется.