Magnificent bloodline

1538 г. Османская Империя. Дворец Топкапы. — Госпожа моя… — бывший главный евнух дворцового гарема, едва успел одернуть себя и тяжело вздохнуть: с беспокойством наблюдая за женщиной, что всего лишь несколько недель назад родила двойняшек, но, уже с твердой решимостью в глазах, собиралась в дорогу к другому сыну. Материнское сердце было неспокойно, с того самого момента как она получила послание от Селима. Её дорогой сын болен, а она здесь — застряла после тяжелых родов. Хюррем ненавидела чувство беспомощности: разрываясь между своими детьми, она, все острей ощущала себя именно такой. Беспомощной рабыней, что когда-то попала в этот дворец. Ранее. Хюррем-султан с нежностью улыбнулась двум небольшим комочкам лежащим в детских кроватках. Сыпавшиеся козни от членов династии, в особенности от сестер Сулеймана, так и не смогли сломить её. И не сломят. Зря они думали, что смогут справиться с ней, когда повелитель ушел в поход. По прошествии нескольких дней, ей стало плохо и она снова чуть не упала в обморок, тем самым, поставив весь гарем на уши. Подумав, что её в очередной раз отравили, женщина поспешила к лекарю. Каково же было её удивление, когда она узнала вердикт, когда её перенаправили к повитухе. Она была беременной. Снова. После того как повитуха подтвердила догадку лекаря и сообщила о том, что у неё идет второй месяц беременности, Хюррем вновь словно оказалась на небесах. Послав гонца Сулейману со славной вестью, она с возрастающей радостью и злорадством смотрела на лица двух сестёр — Шах и Хатидже. Особенно — Хатидже. Госпожа казалось вот-вот сломает первое, что попадется ей под руку. А выражение лица сестры султана и вовсе говорило о том, что она мечтает собственноручно задушить её. Другая госпожа вымученно улыбнулась — будто лимон проглотив, и, сдержанно поздравив с будущим пополнением, резко развернулась и увела кипящую, как опрокинутый адский котел, сестру. Данное представление проходило перед входом в гарем и, как потом ей донесли, пока девушки ели розданные сладости с щербетом, они с удовольствием перемалывали кости сестрам султана. Конечно, эти сплетни произносились шёпотом — кто они такие, чтобы обсуждать господ из правящей династии — но одно только это и без того, добавляло хорошего настроя. С тех пор, Хюррем взяла в привычку как бы невзначай показываться сестрам султана и в особенности Махидевран на глаза. Что же касается остальных, то, в основном, только Михримах очень радовалась за неё. Любимая дочь, теперь, старалась не отходить от нее ни на шаг, сопровождая повсюду. Даже Мустафа, оставленный регентом государства, пришел к ним с поздравлениями — после того как новость разлетелась повсюду — когда они с дочерью были в саду. Ах, как же все-таки это прекрасно. Смотреть на все эти расстроенные лица: знать про их затаенные мысли и быть победительницей. Улыбка так не сходила с лица Хюррем, больше нескольких дней. Султанша ощущала свой триумф и не собиралась скрывать этого факта никому в угоду. Пришедшее письмо султана Хюррем открывала слегка дрожащими руками. С нетерпением распечатав письмо и прочитав первые строки её сердце вновь затрепетало, как когда-то, когда она проводила первые безмятежные дни в этом дворце. Послание начиналось со стихов пропитанных нежностью и любовью. Ох, Сулейман… Хюррем прижала письмо к груди и прикрыв глаза просто ощущала себя на небе, среди райских облаков. Всевышний опять послал ей безграничное счастье. Она принялась дочитывать послание и просто не могла поверить, что есть кто-то более счастливый чем она в этот момент. После рождения Джихангира, она и не помышляла о новой беременности или ребенке. Султанша ощущала себя виноватой в том, каким родился её младший сын и также чувствовала, что Сулейман, хоть никогда и не поднимал данную тему, но… Может он и не считал её виноватой, тем не менее чувство вины до сих пор жгло затылок и давило на плечи. Сколько ей еще предстоит нести этот груз, только Богу и известно. Возможно, рождение нового ребенка принесет в их семью частичку согревающего тепла. Эта беременность принесла счастье, но, позже, начиная с пятого месяца, султанша чувствовала себя хуже. Появилась бессонница и головные боли, Хюррем воротило от любой еды и она ела через силу, её крепкие и закаленные в гаремных интригах нервы пошатнулись. Ей казалось, что за каждым углом для нее и её народившегося шехзаде притаилась опасность. В том, что это будет именно шехзаде, славянка не сомневалась, но, вслух, предпочитала обходить эту тему стороной. Однако, Шах-султан, при удобном случае и как бы невзначай, не преминула сказать, что они ждут и уповают на мальчиков для династии, а вот султанш, кроме Михримах больше и нет. Хасеки султана, добродушно усмехнулась и сослалась на то, что все им дано и ниспослано всевышним. Такие небольшие уколы не доставляли ей неудобств, скорее показывали, как вся эта свора исходила ядом в полном бессилии что-либо сделать. Хатидже стала реже появляться во дворце и султанша списала это на влияние Шах Хубан. История с её бывшим мужем — визирем Лютфи-паша, видно не до конца сбила с султанши династическую спесь, судя по дошедшим слухам — планы по своему устранению крутились в головах обиженных на неё членов династии и их приспешников днем и ночью. И как только их головы еще не сварились от собственного яда. Когда вернется повелитель, нужно быть готовой, возможно, еще одна сестра султана скоропостижно станет новой невестой. Нужно будет не пускать это дело на самотек и постараться найти новое счастье, которое увезет сестру султана подальше. Хатидже-султан не смогла оспорить решение повелителя, и её властная сестра уйдет с дороги. Может еще и счастья получит в придачу. Ведь пути Аллаха, действительно, неисповедимы. Если провести сравнения между Шах и Хюррем, то, последняя предпочитала вместо уколов, делать точные выпады, чтобы сразу нанести непоправимый урон. Придет время, и оставшиеся перед ней препятствия исчезнут. Последующие месяцы, проходили в относительном спокойствии, она старалась не пересекаться с остальными членами династии и те отвечали ей полной взаимностью. Кроме дочери, что старалась заботиться о матери, она сама и горела желанием хоть как то общаться с этим змеиным клубком. Хасеки не впервые переносила беременность и знала, как хорошее самочувствие матери, должно благотворно влиять и будущего ребенка. Хюррем с умилением подумала, что они поменялись местами с Михримах. Её луноликая дочь — достойная поддержка и опора. Конфликтовать с дочерью султана, сестры в открытую не решались или не хотели, а Михримах с беременностью матери не была настроена идти на компромиссы в ссорах. У Хюррем уже давно был план выдать дочь замуж за нужного человека, и когда этот план был осуществлен, это пошло на пользу не только ей, но и Михримах. Замужество и материнство сделали младшую султаншу более рассудительной и собранной. А тот холодок, что пробежал между матерью и дочерью постепенно исчезал из жизни. Со временем они станут еще сильней. Так прошла весна, сменившись летом. Повелитель присылал ей письма и Хюррем, с каждым пришедшим письмом, расцветала, превращаясь в смеющуюся госпожу — оправдывая данное ей имя. Казалось главная султанша помолодела и блеск, появившийся в её глазах, не мог отразить все то счастье, что она испытывает. Головные боли прошли, а вместе с ними ушла и замучившая бессонница. Хасеки не забывала про опасности и козни, что могли подстроить ей враги, но, по прошествии времени, успокоилась. Поняв, что никто ей не будет причинять вреда из-за её статуса, она затаилась; впрочем, как и её недоброжелатели. Буря должна нагрянуть позже. По всем прогнозам роды должны были произойти в июле. Хюррем давно подготовила все необходимое и терпеливо ждала. В этот раз живот выглядел больше, чем в предыдущие беременности и значит только одно — у нее родится сын. Хюррем иногда вспоминала своего второго сына Абдуллу, умершего совсем маленьким и её сердце сжималось. В этот раз — она и глаз не сомкнет, но не допустит несчастья. Этот ребенок будет её благословением и избавлением от старых проблем. Летом, в июле, стояла жара и обитатели дворца не расставались с веерами сделанными из хвостов павлинов, а служанки чаще подготавливали хамам. Хюррем, находясь на последнем месяце, предпочитала, делать почаще обмывание, чем ходить в хамам: рискуя поскользнуться или удариться. Сулейман должен был вернуться в августе и тогда они снова будут вместе. Главная хасеки с нетерпением ждала возвращения мужа, с любовью, поглаживая большой живот. В один из жарких дней Хюррем спокойно пила холодноватый щербет, спрятавшись в тени на большой террасе своих покоев, с ней рядом была Михримах вместе с Хюмашах. Маленькая внучка вызывала у хасеки чувство умиления, когда она смотрела на девочку, то просто не могла вытеснить расцветавшую радость в сердце. Она хотела привстать и потянуться к внучке, как живот внезапно скрутило и из рук выпал стакан, расплескивая содержимое во все стороны. Дальнейшее слилось для неё в какофонию звуков и непонятную мешанину, состоящую из обрывистых картинок. Она почувствовала, что чьи-то руки твёрдо подхватили её, а встревоженный голос Михримах зовет остальную прислугу. Следующее, что султанша запомнила из карусели боли, что выдергивала её из спасительных объятий беспамятства — стали её собственные крики. Боль приходила волнами, с каждым разом все острее Хюррем ощущала раскаленные щипцы, впившиеся и терзающие её. Хюррем осознала, что, несмотря на то, что она слышит и видит, пускай и отрывочно — контролировать свое тело она не в состоянии. У неё нет возможности, пошевелить и пальцем. Это положение, заставило её осмыслить одну вещь — "наверное, так чувствует себя марионетка". Нет, она не сдастся. Только бы с ребенком все было хорошо.

***

Богато украшенная карета проехала в мощные ворота, по бокам от которых расставленная охрана привычно несла вахту. Кучер остановил лошадей и убрал из ведущей руки кнут. От большого особняка к экипажу уже спешили слуги. Подстелив небольшой коврик к ступенькам кареты один из них услужливо открыл дверцу. Появившаяся фигура, поспешно спустившись, твердым шагом отправилась ко входу в знакомый ей особняк. Шах Хубан, только войдя в дом к сестре, аккуратно сняла закрывающий ей лицо платок. Подошедшая служанка почтительным голосом и немного запинаясь, пригласила её подождать госпожу в зале. Едва она успела закончить предложение, сестра султана жестом руки остановила этот тихий писк и, отослав от себя встретившую её прислугу, направилась в покои сестры. Сейчас формальное ожидание совсем не к месту. Их может так накрыть надвигающаяся буря, что лишнее промедление смерти подобно. Получив новости из дворца от верного ей Мерджана-аги, султанша поспешила во дворец к собственной сестре. Вопрос: как они дошли до этого настойчиво просверливал ей голову. Если бы исполнительный евнух не успел замести следы, только Аллах ведает, что впавшая в крайнюю паранойю Хюррем могла подумать и к каким собственным выводам прийти. Скоро возвернётся их брат, не к чему им привлекать к себе лишнее внимание. Её сестренка становилась все более неуправляемой. Шах казалось, что Хатидже живет только для того, чтобы испытывать яд под названием "Хюррем" день за днем. — Что ты наделала? — Редко, кто мог видеть Шах Хубан в гневе, а те кто видел, боялись поднять взгляд на султаншу, стараясь не смотреть ей в глаза. — Хатидже! Я с тобой разговариваю! Сестра обернулась к ней, выпустив из рук разложенное платье на кровати. Легко развернувшись, Хатидже постаралась придать себе незаинтересованный вид. — А, что, я, сделала? — Просто спросила она, игнорируя дражайшую сестру. — Ты сама знаешь "что"! — Шах, с обвинительным жестом указательного пальца, недовольно вгляделась в женщину, которая с такой непосредственностью переспросила её. — Это по твоему приказу, что-то подсыпали Хюррем? Ты, вообще, осознаешь последствия? Несмотря на гневную и обвинительную тираду, Хатидже вскинула голову. — Последствия? Ничего страшного не случится, — она брезгливо поморщилась, — срок уже давно подошел, а я — не намерена больше ждать. Наблюдать за этой лопающейся от самодовольства змеей. Тем более — это всего лишь травы, вызывающие ранние роды при беременности, а не какой-то там яд. И, судя по тому, что ты здесь, роды состоялись. С ребенком ведь все в порядке...? — Сделала убеждённое предположение сестра. Шах продолжала несколько секунд неотрывно смотреть на Хатидже, словно борясь сама с собой. — В порядке, — недовольно пробормотала она, злясь больше на сестру, чем на благополучие родившегося. — И не с ребенком, — она интонацией выделила последнее, присаживаясь на диван, — а с детьми. Поймав непонимающий взгляд сестры, она поспешила объяснить: — У Хюррем — двойня. Мальчик и Девочка. — Вот как … — задумчиво прошептала Хатидже. — Видно — ей так хочется — потом потерять своих детей... В это время Шах со скрытым раздражением и недовольством разглядывала свою на сестру. — Если бы, тот прислуга проболтался о твоем плане раньше, я бы остановила тебя. Ты осознаешь, что поставила под угрозу будущее династии? Что было бы, если бы детям был нанесен... — Мы уже говорили об этом! — Выкрикнула Хатидже и весь благородный и царственный облик, вместе с аурой безмятежного спокойствия слетел с неё. — Я не могу больше смотреть на неё! Каждый день просыпаться утром и первой мыслью знать, что она еще дышит! Что она еще ходит, после того, что она сделала и еще успеет сделать нам! Младшая дочь Селима Явуза и Хафсы Султан прикрыла лицо рукой, стараясь не столько не показать свое разочарование, сколько унять пришедшую головную боль. — … А что касается детей, то, не забывай, что это дети и от Хюррем тоже! — Сквозь зубы яростно добавила Хатидже. — Время пришло, я не собираюсь ждать приезда повелителя, чтобы её, в очередной раз, успели спасти. Именно сейчас, Хюррем уязвима, как никогда. И — я, доведу начатое дело до конца. Шах Хубан, впервые, как зашла в покои к сестре, позволила себе опустить взгляд и промолчать. Состояние Хатидже все больше ухудшалось. Она видела это — по лихорадочному блеску в некогда прекрасных и нежных глазах. Хюррем. Одно только это имя вгоняло сестру в состояние повышенной злобы, за которой шла неестественная апатия и даже замужество не помогло никак повлиять на нее, чтобы там не думал их брат. Они теряли её. Но, возможно, если им удастся отомстить этой пакостливой ведьме, то Хатидже не будет так мучиться. Однако, Шах не оставляло предчувствие, что они — выиграв это сражение — проиграют войну.

***

— Они прекрасны, — Хюррем счастливо улыбнулась, смотря на новорожденных. Воистину судьба умеет удивлять. Она ждала только шехзаде, а получила вдвое больше. Маленькую султаншу и шехзаде. — Да ниспошлет Аллах им, долгую жизнь, — сказала Михримах наблюдая за братом и сестрой в руках матери, что лежала на кровати. — Аминь, — с уверенностью твердо произнесла Хюррем, поцеловав маленькую головку сначала своего сына, а потом и еще одной дочери. Стоявший неподалеку Сюмбюль радостно поддержал султанш, произнеся последующее благословение. Мустафа со своей матерью, по словам евнуха, должны будут скоро подойти, проявив почтение. Но, Хюррем, вряд ли обманется их показушничеством. Возможно, Мустафа и был рад рождению брата и сестры, то вот насчет Махидевран... Хюррем не сомневалась, что та готова испепелить взглядом её детей; будь у бывшей возлюбленной Сулеймана такая сила — все бы они уже лежали в земле, как и Ибрагим. Нечаянно вспомнив про бывшего великого визиря и давешнего врага султанша слегка нахмурилась. Кто бы о ней, что не думал, но смерть визиря, все же оставила свой след и на ней. Можно только поражаться глупостью Ибрагима, особенно после всех тех дел, что он проворачивал за спиной у Сулеймана. Иногда к ней в кошмары заглядывал тот эпизод с совместным ужином — перед гибелью паши. Внутри все холодело. Сулейман всегда преподносил свои уроки так ловко — маскируя под решения, что её интриги просто тускнели на фоне. — Вы уже выбрали им имена матушка? — Поинтересовалась Михримах, вырвав последнюю из своих мыслей. Хюррем торжествующе усмехнулась, переключившись на своих детей. — Конечно, мы переписывались с твоим отцом насчет имен. А еще, когда родился Джихангир, у нас, тогда, несколько вариантов на примете имелись. — Хасеки перевела взгляд с новорожденной девочки на Михримах, — И, на случай рождения девочки, я также выбрала, из тех, что раньше больше всех приглянулись. Теперь, когда я держу их в руках и так ясно вижу их лица… — Хюррем позволила себе сделать небольшую паузу, прежде чем нарушить молчание. — Мурад и Разие, — наконец сказала Хюррем. — Пусть у моего льва сбываются все поставленные цели, а наша звездочка будет счастливой в этом мире. Совместно озвученное "аминь", нарушило тишину и разнеслось по комнате. Хюррем держала в своих руках новые жизни — гораздо лучше, чем управлять тем же гаремом или миром. Не сравнить с каким затаенным чувством счастья она ждала рождения и возможности взять их к себе на руки. Посмотрев на мальчика, что сейчас крепко спал, султанша, вспомнила о том как Сулейман проводил имянаречение над старшими детьми. Изначально, она без особого восторга восприняла идею мужа назвать их новорожденного шехзаде — Мурадом. Все из-за того, что у Гюльфем уже был шехзаде с таким же именем. Вот только, он умер в младенчестве от оспы, за несколько месяцев до её попадания во дворец. Хоть Хюррем и благоверно молилась, но, иногда, женская интуиция правильно предупреждала её об опасностях. Прислушиваться к себе и своему сердцу у Хюррем уже давно вошло в привычку, иначе она и не выжила бы в гареме. Вера в себя, поддерживала султаншу в самые темные моменты своей жизни. Смотря на маленького сына — Хюррем не могла не беспокоится о том, какая судьба его ожидает. Пускай Всевышний отведет от него все беды и козни. Султанша мягко поцеловала в лобик младенца и продолжила ворковать над родившимися детьми. Звук открывшейся двери заставил Хюррем подобраться как перед битвой, будь она львицей могла бы и когти выпустить. "Вот они и пожаловали," — подумала Хюррем, но не увидела ни старшего шехзаде, ни его матери. Раздавшийся топот небольших ножек и детский голос с криком "мама" заставили её понять, что пришел куда более важный человек дня неё. "Джихангир" — с радостью подумала она, когда увидела младшего из сыновей. Следом за шехзаде шли его служанки, а также и Гюльфем-хатун. Хюррем несколько удивилась: она, как всегда, ожидала увидеть бывшую фаворитку в компании матери старшего наследника. Но видно, сегодня, они не будут настроены на конфликт. В любом случае, настроение эта компания вряд ли способна ей испортить. Сегодня был радостный день. Её и её детей.

***

— И все же, госпожа, — умоляющим тоном, в который раз за день начал увещевать Сюмбюль, — останьтесь, зачем вам ехать? Мы можем послать... Хюррем, стоя возле кареты, резко повернулась всем корпусом к евнуху. На лице султанши застыла маска и лишь поджатые губы и сведенные брови могли передать часть тех эмоций, что она сейчас испытывала. — Я поеду. Селим тяжело болен, неужели ты думаешь, что я смогу стоять в стороне, когда мой ребенок нуждается во мне? — Госпожа, но ведь ваши новорожденные дети тоже нуждаются в вас, срок в сорок дней, только недавно вышел... — евнух не сдавался, пытаясь вразумить свою госпожу. Сюмбюль на секунду обрадовался, думая что смог достучаться — заметив, как госпожа вздрогнула при упоминании о новорожденных. Хюррем сначала хотела ответить что-нибудь резкое вертящемуся рядом слуге, но, пересилив себя, ответила более благожелательно, чем хотела изначально: — Вот именно. Кормилица будет рядом с ними, и тем более Михримах согласилась переехать на время моего путешествия в мои покои и она будет с ними день и ночь. А вот кто будет с Селимом? — Но … дождитесь хотя бы повелителя … — Я еду, Сюмбюль, — твердо произнесла Хюррем залезая в карету. Расположившись с вещами в экипаже, она подозвала евнуха поближе. — Пока меня не будет, ты должен будешь оберегать моих детей, — у Сюмбюля внутри что-то сжалось от нехорошего предчувствия, но, прочитав в глазах своей госпожи твердую уверенность и несгибаемое упрямство, евнух отступил. — Все непременно, моя госпожа, вам не стоит об этом беспокоится. Я всегда сделаю все необходимое для вас и ваших детей. Хюррем с теплотой посмотрела на Сюмбюля, прежде, чем повернутся к окошку — через которое в карете открывался доступ к кучеру. Отойдя от кареты, евнух услышал приказ госпожи и с грустью смотрел на то, как экипаж поехал на выход из дворца. В горле встал комок, стоило ему вспомнить последние слова госпожи. Это было больше похоже на прощание, перед долгой разлукой и Сюмбюль покачав головой, постарался убежать от этих мыслей, быстрым шагом направившись в гарем. Он многое повидал в своей жизни и многое пережил в стенах этого дворца. Каждый раз смотря на борьбу за власть, что происходило в этих стенах, евнух не мог поразиться, как в этой борьбе люди менялись и теряли себя. Но его госпожа отличалась от других. В ней по прежнему горел этот огонь, который так привлекал Султана. Благодаря теплому очагу, они все попадали под тепло их смеющейся госпожи. Кто-то ненавидел, а кто-то также страстно и любил за эту черту главную хасеки. В его же сердце поселился тяжкий груз. Отъезд этот поспешный оставил после себя дурное послевкусие как от испорченных сладостей. Если с госпожой что-то случится... Сюмбюль одернул сам себя. Не нужно гневать всевышнего, ибо только ему подвластно все. Пришлось засеменить быстрым шагом, когда вернувшись от главного входа в коридор по направлению в кухни, Сюмбюль увидел, как одетый во все черное и немного ссутулившись Мерджан-ага о чем-то подозрительно перешептывался с одним из внутренних стражников. "Вот же не было печали, так ты еще на мою голову свалился, пес". Главный евнух гарема Мерджан-ага, верный раб Шах-султан, та еще заноза у них под ногтями, прищурился, как только заметил его. Поджав губы с этим отвращеним во взгляде, главный евнух закусил удила: — И где же ты ходишь, Сюмбюль-ага? Сколько раз, нужно повторить, чтобы ты ставил в известность, когда куда-то отлучаешься? "Как будто, ты уже не знал, как и куда я успел сходить". — Хюррем-султан, пожелала, чтобы я помог ей в одном деле... — едва поклонившись, Сюмбюль тут же распрямился, с прищуром смотря в ответ. На несколько секунд Мерджан явно озадачился. Постарался озадачиться. Сюмбюль видел этого прислужника насквозь. — Госпожа просила помощи? Но ты — оповестил меня об этом только сейчас? — Это её личные дела, — Сюмбюль подчеркнул последнее интонацией. Мерджан-ага склонил голову на бок, и затем подошел вплотную к нему. Сюмбюль хотел попятиться, но, вовремя опомнившись, остался стоять там где стоял. — Не советую, проворачивать что-то за моей спиной... Сюмбюль-ага, сам же пострадаешь. — Мерджан-ага, действительно, достойный слуга Шах-султан, стоит признать. Однако, Сюмбюль и не такое видел, и не таких переживал. — Единственный, кто "что-то" проворачивает за чужой спиной, так это тот, кто вместо того, чтобы служить правящей семье Османов, ставит свои чувства выше остального. Нужный выпад попал в точно в цель. Мерджан-ага ничего не сказал, сохранив молчание. Но тишина окружившая их, казалось темной тенью сдавила плечи. Лицо главного евнуха не дрогнуло и не изменилось, но, Сюмбюль то знал: по глазам видел, что его готовятся отправить к Создателю пораньше. Образовавшееся нехорошее молчание дрогнуло, когда в конце коридора показались тучные усы Шакира-аги. Рядом стоящий с евнухами еще один стражник, позабытый ими в словесных выпадах — ненамного оттаял, превращаясь из застывшей статуи снова в человека. — Мы еще не закончили, Сюмбюль-ага, — у натуральной змеи и то шипение получилось бы хуже. Из Сюмбюля выдернули взгляд кинжал и он, позволил себе, ненамного, победно выдохнуть. Зря Мерджан-ага думает, что если Хюррем-султан в отъезде, то он не сможет за себя постоять. Иногда и Шах-султан забывала, что кое-кто во дворце, обладал гораздо большей властью, чем они вместе взятые. — Конечно. Твой конец только начинается, — тихо кинул в уходящую спину Сюмбюль, пока Шакир-ага опять распинался о своих делах. Сюмбюль позволил себе усмехнуться. Только старость принесет покой евнухам гарема, а она еще так далеко. Ни минуты покоя в этом дворце, ни минуты.