Конарик

- «Подробности последнего вашего визита», - пробует данмер слова Энтира. Слушает, как ложатся они на голос. – Это когда я в таверне остался? Лоэрн кивает, меланхолично тянется к кубку на прикроватной тумбе. Сжимает бокал пальцами, а сам – задумчиво изучает собственное запястье. Мечнику не надо заглядывать в лицо, чтобы знать – архимаг расстроен. - И у него есть право спокойно расхаживать по твоим покоям? – Телдрин всеми силами старается удержать раздирающую глотку злость. Гнев раскатывается по телу лавинообразно, наемник вцепляется в рукоять до побелевших костяшек. Рука мелко подрагивает, но данмер способен еще признаки ярости списывать на волнение. - Оно есть у всех высокопоставленных членов Коллегии. - Ты спал с ним. – Не вопрос – утверждение. Архимаг неопределенно ведет плечом, всматриваясь в винную гладь внутри кубка. Он вздыхает и поднимает на наемника уставший взгляд: - Да мало ли, кто с кем спал? Ты тоже не был девственником в момент нашего знакомства. – Альтмер делает крупный глоток, отирает нижнюю губу указательным пальцем. – Сейчас есть более важные вопросы, нежели твоя неуместная ревность. - Ревность?! – Телдрин угрожающе приближается к напарнику, цедит, почти рычит сквозь сжатые зубы. – Да этот скользкий ублюдок сейчас всему замку растреплет про нас. Как мне после этого свой долг исполнять прикажешь? Кто воспримет меня всерьез? Раскрасневшаяся шлюха на господских коленях, а не телохранитель – вот, кто я теперь!.. - Когда на твоем месте был я – тебя это как-будто не волновало. – Вкрадчиво подмечает маг, смерив данмера прохладным взглядом. - Так то же ты… - Бормочет наемник, явно смутившись. Проклятый альтмер умеет осадить: спесь и пыл, вскружившие наемничью голову, выходят с судорожным выдохом, раздувшим ноздри. Лоэрн продолжает говорить – сдержанно, жилисто, хлестко – словно тонкий прут свистит, изгибаясь, перед ударом: - Теперь я вижу, что желания мои – кои я неверно принял за обоюдные – были досадной ошибкой. Если посмотреть на события минувших недель со стороны, можно сделать неутешительный вывод: это я склонял тебя к близости, ставя под удар и твою репутацию, и свою. За это я, как твой господин, прошу прощения. Он залпом вливает в себя остатки вина, поднимает глаза на наемника. В зелени взора едва ли угадывается живое буйство весенней травы, скорее – бесстрастный отлив эльфийского малахита. - Я не обязан тебе что-либо объяснять или оправдываться. Как и ты не обязан… Как ты выразился? – Лоэрн вопросительно взывает взглядом к потолку в уродливо-притворном жесте. – Ах да! Краснеть, как шлюха на господских коленях. Довольно!.. – Последняя фраза звучит уже более сдержанно; натянуто, что намотанные на кулак волосы. Серо едва заметно трясется, сжимает кулаки до скрипа – упреждая порыв нежности, жалости. - И, если однажды вновь задумаешь заломить мне руки, - Лоэрн встает с кровати, статно выпрямляется, глядит с высоты своего роста на всклокоченную наемничью паклю волос, - имей ввиду, что я могу и крикнуть.– Последнее слово он произносит тихо, четко, холодно – будто на кандалах нашлепка защелкивается. «Мерзкая книжонка сделала свое дело». – Понимает данмер. Небрежный, безразличный жест. Взгляд, проводивший жестокую истину к пламени. Чем он пожертвовал, чтобы сохранить достоинство? «Ты никогда не признаешься… А может и сам не понял еще, какой именно части лишился»… - Серджо… - Данмер пытается ухватить за запястье, но маг рефлекторно отдергивает руку. Отстраняется в сторону: пара едва заметных шажков – прочь от Телдрина. – Да я же ушам не поверил!.. – Продолжает наемник с таким отчаянием в голосе, словно от слов этих зависит его жизнь. – Я столько тебе признавался… Как я мог поверить?.. Мне подумалось, ты насмехаешься над моим чувствами, ведь еще вчера… - Попираешь чужие чувства здесь только ты. – Архимаг смотрит мимо наемника; выстудив голос, сведя лопатки, развернув плечи. – Поспешные выводы – первичная реакция. Если же удержать порыв и подумать чуть дольше, чем пару секунд – глядишь, появится шанс провести хотя бы элементарную аналитическую деятельность. Данмеры по сути своей вспыльчивы – стоило бы сделать на это поправку, конечно. – Последнее он говорит уже тише, словно не вполне к напарнику обращаясь, но больше – к самому себе. Он обходит наемника аккуратно, стараясь не коснуться и краем одеяния, не задеть и кисточкой накидки. Направляется к буфету, неспешно ступая. Достает бутыль, не издав ни звука. С тихим хлопком обнажается пробка; льется вино, шлейфом застлав стенку бокала. Телдрин, застыв, наблюдая через плечо за напарником, надеется. Надеется, что тот подойдет со спины и обнимет. Пристроит подбородок на плечо, прижмется прохладной щекой к щетине. Вложит кубок в неуклюжую ладонь и – все вернется к тому моменту, на котором их прервали. О, Азура, и почему невозможно обернуть время вспять?.. Когда за Лоэрном закрывается дверь, Серо со вздохом опускается на кровать. Едва не обрушивается, подломившись на ослабевших коленях. «Напиться бы сейчас. – Кисло думает наемник, вытряхивая пепел из трубки в чашу подсвечника. – Желательно где-нибудь подальше отсюда». Закуривает. Сверлит мрачным взглядом меч, тускло поблескивающий в неровном свете. «Вот и что мне прикажете делать?» Архимаг уходит, когда ему вздумается, притом оставляя за собой последнее слово. А Телдрину – дожидайся?.. Как наемник и телохранитель – он должен всюду следовать за господином. Как любовник – он волен поступать так, как ему вздумается. Но - кто же он теперь, раздери даэдра треклятого мага?! Очень некстати мечник вспоминает Энтира и пинком отправляет глиняный кубок в другой конец залы. Тот, все это время, сиротливо отлеживался на полу, будучи безмолвным свидетелем безобразной сцены. Ударившись о каменный выступ, чаша трескается, брызжет в разные стороны черепками. Глядя на собственные раскрытые ладони, упустившие прелестного эльфа, данмер думает о тепле. О том, как здорово было бы оказаться сейчас за общим столом в душной многолюдной таверне. Среди какофонии чужих голосов, перебранок, смеха. Ввязаться в драку, иль напротив – побрататься с мужиками, что тянут лямку на выхолощенных господ иль на благо империи. Увлечь в танце звонкоголосую эльфийку иль сельчанку, восхищенную устрашающим мечом и иноземным доспехом. И он глядит на раскрытые ладони с ужасом, живо представив бледное, измученное жаждой и пониманием лицо напарника. В болезни и здравии – так? Да только мертвечина оживает лишь в редких случаях, сторонится огня и света. И слова его – пред жестами и прикосновениями Лоэрна – кажутся сквозь испещренными ложью; почерневшими, сгнившими, как отнятая конечность. Ведь на кроткое мажье «люблю тебя» захотелось ответить ударом иль бегством. Данмер и сейчас едва удерживает себя от того, чтобы опрометью броситься через мост и скрыться в одной из лачуг Винтерхолда. Бежать сквозь снега – отпрыгивая и петляя – путая следы, что одержанный страхом заяц. «Проклятое племя. – Думает он с отвращением. – Я ничем не лучше Савоса Арена». А еще – что «преданность» и «предательство» - уж больно похожи. *** Ветер, взвыв протяжно и обреченно, подхватывает белые волосы. Плачет и молится, взрезая холодную твердую кожу. Редкие снежинки, донесенные порывом, замирают пред взором: словно просвечивают из отдельной реальности, существуют вне нарастающей вьюги. Метель начинается. Лоэрн ступает по обледеневшему камню башни, а мантия путается между ногами. Полы накидки хлопают за спиной, а ветер норовит отведать аргонианского кровавого, вырвав кубок из мажьих пальцев. Ледяная корка под сапогами – гладкая и отполированная, что стекло иль расплавленный сахар. Север и снег – свирепы, безжалостны. Одичавшие и озлобленные – в отсутствии солнца. Край света, затерявшийся в непроглядном безмолвии. Где еще ему быть? Он подставляет грудь первородному буйству. Лицо – под хлесткие, обжигающие пощечины. Здесь можно кричать – никто не услышит. Здесь можно упасть – никто не отыщет. «Ты этого не сделаешь». – Слышит он знакомый голос и – незримое касание ладонью по плечу. Архимаг усаживается меж зубцами башни, запахнув накидку и подогнув колени. Ветер, вереща, налетает с моря, вгрызается – сквозь равнодушную плоть – в эльфийские кости. Заиндевевшие губы отливают синюшным. Касание их об обод кубка – как если бы ледышкой о металл чиркнули. Вино густеет. Знакомая волна боли опаляет грудь. Расползается внутри тяжелой пульсацией, отливает пальцы чугуном. Те – промерзшие, тонкие – едва сгибаются. Надломи – рассыпятся с хрустом треснувшей ледышки. «Твоя мягкость погубит тебя». Морокеи ступает неспешно, степенно, заложив задумчиво руки за поясницей. Голос его – глубокий, убористый – легкое дуновение, от которого приподнимаются на затылке волосы. Нечто рвется из лона гортани – Лоэрн удерживает это сцепленными зубами, поджатыми, стянутыми в нить губами. Оно бьется внутри, отчего – грудь спазмирует, вздуваются вены на шее. «Вспомни, - жрец участливо гладит белые волосы, огибает пальцами островерхое ухо, - ты простил предательство в Теснине грабителя для того лишь, чтобы оно повторилось в Маркарте. Чтобы повторилось сегодня. – Он опускается на одно колено, заглядывает в изможденное лицо мертвыми глазами». А Лоэрн вспоминает дневник Анкано. И Телдрина, что открывает его. Когда он мог бы это сделать? Когда угодно – архимаг не следил за наемником неотступно. Мечник читает – и улыбается ему за трапезой. Отпускает дурацкие шутки, бахвалится. Гладит Лоэрна по бедру – под столом – издевательски?.. Мол: «господин, я все о тебе знаю». И то движение губ, что маг ошибочно принимает за улыбку, на деле – ухмылка – притворная, приторная, глумливая. О, каким он был глупцом! Слепым, влюбленным идиотом. Опять. Что-то бьет ему в голову – да так, что пушистые снежинки сливаются в удушливое, тошнотворное марево. Он прикладывается затылком о камень зубца. Стонет, не в силах разжать губы. Вопль стучит в висках, окатывает сокрушительной волной конечности – кубок ходит ходуном в ослабевших пальцах. Вот-вот выскользнет. «Они все тебя презирают. Жалкая, уродливая пародия на альтмера – думают они. – Морокеи обнимает ладонями скулы. Стирает истлевшими пальцами влагу из уголков раскосых эльфийских глаз. – Калечат мое прекрасное тело». - Будто ты не делал этого. – Бесцветным, обветшалым шепотом. «О, милый мой. Только потому, что ты сопротивлялся. – Улыбка Морокеи грустная, участливая. Он касается губами ледяного лба, опускается к уху. – Я всегда жаждал лишь тебя. Я всегда был с тобой – и останусь до самого конца. Приди ты сразу ко мне – мы слились бы в единое целое. И на целую вечность остались бы вместе. Могущественные, бессмертные. Ведь то, что ты подавляешь – по нраву нам обоим. Ты так прекрасен в своей жажде убийства…» Он роняет голову на грудь, чиркает подбородком о ямку меж ключиц. Плечи вздрагивают – раз, другой. Свирепым, ненавидящим движением, он распрямляется, впечатывая затылок в обледеневший камень. Раз за разом, снова и снова. Распахнув широко глаза – мир вращается. Мир? Снег, снег, всюду снег – бесконечный, белоснежный, бесстрастный, холодный, равнодушный. Он разжимает зубы, и крик – вырывается. Нечеловеческий вопль, обдирающий наждаком горло, вырывающий кровоточащими ошметками легкие. Вкрадчивый, робкий хруст – и белые волосы сминаются паклей в податливой липкости пузырящейся жидкости. - Так больно… - А кровь сочится по шее, ползет жирным ленивым червяком за шиворот. – Морокеи… как мне больно… И он понимает: от этого не излечиться. Как бы он ни старался быть вежливым, учтивым, понимающим, любящим. Как бы ни старался он быть чьим-то господином, архимагом, достойным мером. Он – мертвая тварь, живущая чужими жизнями. И то - есть действительность, горькая правда. Сколь угодно долго пытался он казаться другим, быть другим. Но – правда в том, что никому, кроме него самого, это не было нужно. И Телдрину – легко говорить о любви было. Пока оная самая любовь – не встала пред ним реальностью, необратимым фактом. Ауриэль свидетель – так далеко редоранский наемник не мог заглянуть. «Вот и сейчас он мечтает о звонкоголосой эльфийке, что утянет его в танце». – Поддерживает Морокеи. - Неужто правда? – Лоэрн смеется, да так, что – задыхается. Череп крошится, путается осколками в волосах. Кровавые отпечатки изукрашивают безобразно равнодушный камень. Прилипают к подтаявшей наледи тонкие бледные волосинки. «Убей его. – Предлагает жрец с напускным равнодушием. – Довольно он нас задержал. Разлучил». - О нет. – Лоэрн замирает, с хлюпаньем приложившись затылком. Глаза – широко распахнуты. Снег падает на лицо. Слезы катятся – почти мгновенно застывая на впалых щеках. – Я хочу, чтобы он расплатился. Я не могу просить за Савоса, за Анкано. Они получили высшую меру. Но, - он лихорадочно облизывает обветренные губы, – Ауриэль Солнцеликий, сделай так, чтобы он заплатил за предательство. А если не было оного – так и моей душе уж ничем не поможешь. *** Наемник просыпается от пронизывающего холода. Холода, что оплетает жалкое, скрючившееся на кровати тело посмертным саваном. Скрепляет ледяным поцелуем в лоб вечные узы с могилой. - Серджо… - Шепчет он, едва разлепив глаза, узнав в неясном согбенном силуэте своего архимага. Он резко садится на кровати – до легкого головокружения. По затекшим конечностям и боли в бедре понимает – уснул, в чем был – при мече, в портянках, подлатнике. Вино разлил. По зале с высокими потолками разлетается стрекот мерного постукивания. Напарник не отзывается – склоняется над столом с ретортами. Телдрин подскакивает, шлепает полубосыми ступнями в сторону эльфа – портянки, едва оплетшие ноги, волочатся следом. - Серджо!.. – Просит он громче, завидев сброшенную на кресло накидку. На отвороте капюшона – багряное, густое пятно, безнадежно разъевшее синеву одеяния. - Мой господин... – Похолодев от вида кровавой корки на затылке. - Что с тобой? От звука чужого голоса Лоэрн чуть вздрагивает, но от процесса не отрывается. Свесившись над алхимической стойкой, заправив за уши волосы, он, бормоча, продолжает толочь в ступке сухие плоды снежноягодника. - Телдрин Серо, - говорит он, а взгляд скачет с полузаполненных флаконов на дымящиеся реторты, - редоранский наемник… - Рука продолжает орудовать каменным пестиком. – Отойди от меня… Прошу, пожалуйста, отойди… - Губы бледные нервно шевелятся. Маг бросает быстрые – искоса – взгляды в сторону, не вполне выхватывая объект неприятия. От архимага явственно веет холодом. Буквально – Серо физически чувствует ледяные волны, расходящиеся от заиндевевшего тела. Тонкие, сгорбленные пальцы – отливают бледно-голубым. Темно-лиловым – ободки ногтей. - Лоэрн… - Мечник чуть подается вперед, тянется с утешительным объятием. Маг крупно вздрагивает, выронив ступку. Прах снежных ягод рассыпается по столешнице. Дрожащей ладонью – избегая чужого касания – он опрокидывает сосуд. Жидкость дымящаяся пузырится в тонком взвизге осколков. - Хотел… Хотел сделать тебе отступное в дорогу… Чтобы не замерз по пути с Винтерхолда… Какой я сегодня не собранный… Придется подождать еще… - Серджо… - Данмер пытается приобнять архимага за плечи. Дернувшись резко, напарник избегает прикосновения. Дрожащими ладонями собирает осколки. - Какое отступное, серджо? Какой Винтерхолд? Мы с тобой вместе в Лабиринтиан собирались, помнишь? – Он делает шаг навстречу, перехватывает израненную руку. – Посмотри на меня, мой господин. Азурой клянусь… Что случилось?.. Вчера… Ты все не так понял… Да посмотри же на меня! - Он сминает свободной рукой мажье плечо, разворачивая Лоэрна к себе. Ауриэль свидетель – лучше бы он этого не делал. Архимаг взирает на данмера с ужасом, широко распахнутыми глазами. Страх и боль зеленятся во взгляде, глаза бесконтрольно истекают слезами. Измученное, осунувшееся, мокрое лицо впечатывается в память мечника леденящим душу кошмаром. - Отпусти меня. – А свободная рука слепо шарит по столешнице. - Ауриэлем клянусь – лучше тебе меня отпустить. – Нащупав особо длинный кусок стекла, маг сжимает кисть. Тонкие красные струйки змеятся с ладони, выпуская чужую жизнь из проклятых жил. Чиркает мерзко осколок флакона об ободки колец. - Уходи. – Острие орудия метит в пульсирующую жилку на шее наемника. – Бери, что тебе нужно, и уходи. Там сейф. - Архимаг стреляет взглядом в противоположный конец комнаты. – Все забирай: слитки, камни, украшения, артефакты, золото. Только уходи. Я не хочу тебя убивать, но, клянусь, я сделаю это, если не отпустишь. - Забудь. Забудь обо всем и уходи. Это больше не твоя история. Никогда не была ею. – Дрожащей рукой он поднимает осколок – выше и ближе – к данмеровой шее. – Я мог бы убить тебя сотней разных способов. Но я тебя предупреждаю – и это последний мой дар тебе. Награда за пройденный путь, пережитые мучения. Иди и живи. И не приближайся ко мне больше. И данмер отпускает господина, оглаживая нежно плечо. Молясь всем кровавым принцам Обливиона, чтобы это было не последнее прикосновение. Он падает на колено, прижимая кулак к болезненно колотящемуся сердцу. - Могу я остаться вашим телохранителем, господин? – Он подгибает вторую ногу, склоняясь лбом к безразличной каменной кладке. - Мне оный без надобности. – Несколько успокоившись, маг изумленно изучает собственную окровавленную ладонь. – Но, если тебе некуда податься, можешь на время расположиться в Зале Достижений. Толфдир решит, что с тобой делать. Должен ведь и он как-то отрабатывать свой хлеб. - Спасибо, мой господин. – Едва переставляя побледневшие губы. - Это – дипломатический жест; плата за ублажение моей ненасытной задницы. Повторюсь: сейф – там. В качестве компенсации ты можешь взять все, что твоей душе угодно. Единственная просьба – не попадайся мне больше на глаза. В конце концов, у нас тут серьезная организация, а у тебя нет никаких прав вмешиваться в официальные дела Коллегии.