Остров

Чонин сладко нежится на солнце, перекачиваясь из стороны в сторону по всему периметру пляжа. Они с Кёнсу уже чуть меньше года на этом острове. Бесчисленное количество дней тотального умиротворения и спокойствия. Стабильно невыносимо жаркая погода днём и лёгкая прохлада вечером, которая, впрочем, сменяется горячим дыханием Кёнсу по ночам. Чонина всё устраивает, без претензии на большее. Они обустроили небольшой навес в тени деревьев на пляже, протоптали удобные тропинки к местам с плодовыми деревьями и к источникам пресной воды. Пару раз в месяц Чонин строил из себя альфа-охотника, брал нелепую заостренную палку и шёл гонять по лесу диких кабанов. По подсчётам Кёнсу, Чонину требовался час, чтобы понять, что в бедную свинку он даже не плюнет, психануть и пойти ловить рыбу. Сам Кёнсу коротал время на своём импровизированном огороде, который высадил в почти самом центре леса на аккуратной полянке, трясясь над пучками всевозможных трав и растений. Вот и в данный момент Су терялся между грядками и ворковал что-то слишком милое даже для него, пока Чонин трамбовал собой пляж. Единственным, что нарушало сугубо личное спокойствие Кёнсу, были осы. А точнее, их отсутствие. Он постоянно слышал нагнетающее жужжание вокруг себя, но ни разу не видел ни одного насекомого. С каждым днём Кёнсу слышалось всё отчетливее и громче, он закрывал по ночам в истерике уши, но даже во сне слышал тысячи ос вокруг себя. Знать это Чонину совсем не нужно было. Недавно к жужжанию добавился металлический скрежет их маленьких крылышек. Кёнсу медленно плавился от безумия, хотя давно привык к этому состоянию. Но сегодня было что-то решительно не так. Кёнсу обессиленно сел в тени деревьев, размышляя о чём-то пространственно невесомом. Он не помнит, когда стёрлась черта между его настоящими чувствами и чувствами из прошлого. Он не знал, любит ли Чонина именно он, а не тот неизвестный До Кёнсу из-за титановой стены, которая не пропускает воспоминания, а лишь эмоции. Приступы галлюцинаций кипели внутри черепной коробкой До. Он видел, как плавится воздух, бархатными волнами окутывая его, пробираясь сквозь поры внутрь тела и сваривая вкрутую органы. Его тошнило и выворачивало наизнанку, рёбрами наружу. Трудом накопленное спокойствие за год прогнило в одну секунду. Дальше до Кёнсу вспышками ясного разума из непроглядного тумана доходит, что он бредёт куда-то на ватных ногах. В голове звучит знакомый бас откуда-то из прошлого. Это не голос Чонина. Кто-то другой нашёптывает ему направление. Ветки кромсают лицо, отрезвляя. Кёнсу пробирается сквозь густую чащу, не понимая зачем и куда. - Добро пожаловать домой, Кёнсу-а, - незнакомо-знакомый голос из ниоткуда. До попадает на поляну, калейдоскопом пронизанную хаотичными лучами солнца. Кажется, что время тут застыло и больше не имеет силы. - Подойди ближе, - Кёнсу не понимает, откуда исходит бас, но знает, о чём он. В центре поляны молчаливыми изваяниями стояли пять каменных надгробий. Всё сразу стало таким знакомым и родным для Кёнсу. Он на подкашивающихся ногах подходит к ним, падая перед первым памятником. «О Сехун – Лухан. Первая игра». Вокруг паника. Кто-то бегает в припадке, пиная воздух бессмысленными криками о помощи. Кто-то, обняв колени, раскачивается из стороны в сторону, зарываясь в песок. Кто-то рыдает, душит себя стонами. Кёнсу стоит по колено в океане, отрешенно наблюдая за каждым. Напротив него кричит в пустоту худощавый парень семнадцати лет. Пепельные выкрашенные волосы спутанными клочьями закрывают глаза. - Сехун, эй, Сехун-а. Ты в порядке? Рядом с пепельным парнем, видимо, Сехуном, возникает Чонин. В этих воспоминаниях он непривычно далёк от Кёнсу. До даже кажется, что он не знает никакого Ким Чонина, что видит его впервые. Наверное, это была их первая встреча. - Извините… Вы знаете, что случилось? – кто-то осторожно касается плеча Кёнсу. До оборачивается и видит перед собой бледного, как полотно, белокурого мальчонку. В его корейском слышен неловкий акцент. - Я Лухан, - совершенно неуместное рукопожатие. – Кажется, кто-то похитил нас всех и закинул на остров. Что же делать?.. Кёнсу заставляет себя встать, но безрезультатно. Он ползёт дальше, ко второму надгробию. Чем дальше, тем нагнетающее чувство вины становится невыносимее. «Ву Фань – Цзы Тао. Пятая игра». - Нужно обследовать местность, чтобы определить действительно ли это остров, и насколько он необитаем, - вещает властным жестоким голосом двухметровой брюнет с короткой стрижкой и чересчур строгим взглядом. К его спине жмётся ещё один парень ненамного ниже ростом. Чёрные спутанные волосы и глубоко карие глаза. На первый взгляд он кажется ещё устрашающее, чем названный Ву Фань, но с каждой секунды Кёнсу убеждается в его тотальной безобидности. - Тао, пересчитай всех и составь список, чтобы никто не потерялся, - Фань меряет широкими беспокойными шагами пляж. Кёнсу выворачивает. Он ползёт дальше, хватаясь рукой за следующий кусок камня. «Ким Минсок – Ким Чондэ. Одиннадцатая игра». - Ты голодный жутко, наверное? – обращается к Кёнсу улыбчивый парнишка с лисьими глазами. – Я поймал немного рыбы. Вроде бы съедобно. - Спасибо, Мин. Мы бы без тебя уже давно желудки повыплёвывали, - Су дарит редкую для этого места улыбку. – А где Чондэ? - Ушёл с Чонином за водой, - Минсок загадочно улыбается и исчезает в глубине леса, оставляя Кёнсу в одиночестве смаковать имя Чонина. Кёнсу кажется, что он весит не меньше тонны. Тело липнет к земле, а пот льётся водопадом. «Ким Чунмён – Чжан Исин. Пятнадцатая игра». Кёнсу уже давно наблюдает за слишком странным даже для такой ситуации парнем Чжан Исином. Весь смысл термина «паранойя» отражён в его лице. Он жутко беспокойный и неусидчивый. Кажется, что ему ежесекундно делают трепанацию мозга. - Как ты думаешь, я могу сделать что-нибудь для него? – рядом с Кёнсу валится на песок Ким Чунмён, серый кардинал их небольшого сообщества. – Он страдает за нас всех. - Не бери на себя слишком много, тут уже ничего поделать нельзя. Кёнсу почти в то же мгновение винит себя за эти слова, потому что боль, отражённая нутром Чунмёна, разрывает сердца в клочья. Кёнсу бесстыдно рыдает, когда оказывается у последней могилы. То чувство вины, которое жадно пожирает его изнутри, здесь ощущается острее всего. Он проводит дрожащей рукой по красивым выгравированным буквам на камне. «Пак Чанёль – Бён Бекхён. Двадцать седьмая игра. Дисквалифицированы». Сквозь белую пелену перед глазами Кёнсу видит очертания той выгоревшей поляны и безумно полыхающий до неба костёр. У него внутри девятибалльный шторм, настолько хочется вывернуться наизнанку. - Я верю в тебя, Кёнсу-а, - отскакивает от стенок черепной коробки До голос Пак Чанёля. – Мне очень жаль, что я оставил тебя одного. Мы с тобой особенные. Мы должны были всех спасти. Я верю, что ты убережёшь Чонина, Кён-Кён. Кёнсу сгибается пополам и ещё бесконечно долго рыдает, пронизанный лучами солнца на этой поляне, полной живых воспоминаний. Позже он будет тайно ходить сюда каждый день, но больше, кроме первых клочков воспоминаний, ничего не увидит. Чонин поглощён необъяснимой паникой. В последнее время его спокойная и умиротворённая жизнь разлеталась на атомы. Он чувствовал необоснованные беспокойство и тревогу. Как будто вернулся в те первые дни на острове. Он, как всегда, нежился в тени деревьев на пляже, когда началась гроза. Не предупреждая о себе, градины размером с куриное яйцо забарабанили по океанской глади. Чонин спохватился Кёнсу, но вспомнил, что тот ушёл к своим бесценным грядкам. Понятное дело, что в голове закрутились самые противные и нехорошие мысли. Чонин кинулся по тропинке, ведущей к владениям До, но когда, наконец, оказался там, не нашёл никого. А град всё усиливался, скоро его не удержит никакой лесной покров. Чонин не сразу понимает, что бежит в неизвестном ему направлении. Просто что-то подсказывает, что Кёнсу именно там. Как будто его тело знает больше, чем мозги. Ведомый подсознанием, Чонин оказывается у ярко освещённой поляны, которую каким-то сказочным чудом не тронула гроза. Он по инерции прячется за широким стволом дерева, наблюдая вдалеке Кёнсу. Тот еле слышно разговаривает, сидя у пяти каменных изваяний. Слов не разобрать, но Чонину этого достаточно. Разъедающая стенки спокойствия ярость заставляет Чонина гореть. Он бесшумно покидает поляну, стараясь оставить это чёртово место как можно быстрее. Приходит в себя парень, только когда добегает обратно до пляжа, где град уже бесследно пропал. Как будто кто-то специально привел его в то место. - А я ведь говорил тебе, что нельзя доверять этому До Кёнсу, дурак. Чонин испуганно вскрикивает, вертясь на месте, в попытках определить, откуда доносится голос. - Говорил же? Тысячу долбанных раз. Он слишком спокоен для этого места. Он точно что-то знает. Чонин бессильно падает на землю, закрывая уши. Он не может сойти с ума. Нет, не сейчас, не тогда, когда всё хорошо и спокойно. Не когда у него есть Кёнсу. Нет, это всё чистой прозрачности недоразумение. И он во всём разберётся. Всё будет прекрасно, как раньше. - А ты всё ворковал, какой Кёнсу-а милый и добрый парень, всем помогает. А я знаю, что мы все ещё увидим его настоящую сущность, - перед глазами Чонина возникает худощавый парень с пепельными волосами. – До Кёнсу нельзя доверять. Верь мне, Чонин, я же твой лучший друг. У Чонина застывает кровь в жилах, потому что он не знает этого парня, не догадывается о его имени, но точно уверен, что его уже нет в живых. Он сам видел его смерть когда-то давно в другой жизни. - Чонин-а, ты в порядке? – Кёнсу заботливо гладит Чонина по волосам, на что тот грубо отмахивается. - Вы только посмотрите, какие мы заботливые голубки, - шепчет на ухо Киму Сехун, видимый лишь только ему. – И когда ты стал вестись на эти огромные оленьи глазки? - Чонин, ты плохо выглядишь. Ты заболел? – Кёнсу не унимается, его сердце исполосовано таким небрежным отношением к себе. - Всё в порядке, - шипит Чонин, всё больше склоняясь на сторону Сехуна. - Конечно, всё в порядке, как же иначе, - злобно гогочет Хун. – А то, что он у моей могилы байки травил чёрт знает сколько времени, а тебе не сказал? Или у вас такая норма в отношениях? Кёнсу пытается дотронуться до лба Чонина, чтобы проверить, нет ли у него жара, за что получает звонкую пощёчину. Из глаз Кима вспышками валятся красные искры. Он готов порвать Кёнсу на маленькие ассиметричные куски. - Я с самого начала знал, что ты врёшь мне, сука, - шипит Чонин и впечатывает Су первый удар кулаком. Кёнсу настолько ошарашен, что готов принимать молча каждый удар. Но голос Чанёля в его голове, эквивалентный чониновскому Сехуну, орёт хриплым матом, чтобы тот убегал. Не видя земли под ногами, Кёнсу бросается в гущу леса, быстро скрываясь с глаз Чонина. - Далеко он не убежит, - хмыкает Сехун. – Поймаем и выбьем всю правду. Чонина почти убивает дикая судорога. Он корчится от боли в изнеможении, ненавидя себя за всё сразу, но в первую очередь, за своё сумасшествие. Кёнсу в припадке бесшумно глотает ртом воздух, как беспомощная выброшенная рыбка на берег. Ему кажется, что его душа вот-вот разорвётся на тысячи осколков, задев жизненно важные органы. Он умрёт, истечёт кровью, всё что угодно, чтобы не терпеть ненависть Чонина. Он не сразу замечает, что находится на той самой выжженной поляне. Пепел кажется прахом. - Кёнсу, я знаю, ты поможешь мне, - Чанёль чуть ли не падает на колени. – Я не могу. Просто не могу это терпеть. Ты же видишь, как страдает Бекхён. Умоляю. Кёнсу душит себя слезами, бессильно мотая головой в стороны. - Я никогда не сделаю это, Чанёль. Вы ведь умрёте. Бросите меня и Чонина одних. Больше никого не осталось, Чанни. - Я знаю, ты сможешь его спасти. Заткнись, я просто знаю! – Чанёль до хруста сжимает кулаки. – Я думал, что спасу всех нас. Мы ведь с тобой особенные. Прости, Кёнсу. Я подвёл тебя. Но я обязан это сделать, мой долг перед Бекхёном. До уже ничего не видит из-за пелены слёз, он молча соглашается. - Просто устрой пожар. Отвлеки их внимание. Мне нужно время, чтобы попрощаться с Бекки. А дальше Кёнсу помнит только то, как в абсолютной апатии поджигает лес. Как из самого пламени его вытаскивает Чонин, получая несколько ожогов, в том числе шрам под лопаткой. А после, как находит окровавленное месиво из трупов Бекхёна и Чанёля и целую вечность гравирует красивые буквы на каменных надгробиях. Кёнсу без лишних мыслей и тревог бредёт к поляне с могилами. Он прекрасно знает, что именно там поджидает его Чонин. Он уже не слышит голос Чанёля. Лишь бездумно размазывает кровь из разбитого носа по лицу. С каждым шагом воспоминаний накапливается всё больше и больше, а уже к концу пути Кёнсу знает всю правду. Вот только он опять опоздал. Кёнсу не успевает выйти под первые надломленные лучи солнца, когда на него налетает Чонин. Су выхаркивает пуд крови, пока Ким мнёт об него свои кулаки. - Ты врал мне! – бешеным воплем воет Чонин. – Я верил тебе! - Чонин, послушай. Я могу объяснить, - Кёнсу не дают договорить, его втаптывают в землю. До кажется, что сейчас его рёбра, как спицы, прорежутся сквозь кожу. Он не видит ничего, кроме красного цвета. Всё прекращается так же резко, как и начинается. Кёнсу лишь успевает заметить безумный ужас на лице Чонина. Кёнсу слышит, как отовсюду слетаются миллионы-миллиарды ос. Их жужжание невыносимо убивающее. Но ведь До уже знает, в чём тут дело. Он с трудом встаёт на ноги, чтобы выглядеть в момент финала достойно. Всё повторяется, как и тысячи раз до этого. Отовсюду показывается маленькие жучки-камеры. Их бесконечное количество, переваливающее за тысячу. И это только данной локации. Между Чонином и Кёнсу из земли вырастает белоснежный столик на длинных ножках с двумя алыми и двумя лазурными таблетками. Даже здесь, на краю света, Кёнсу слышит овации всего мира. Люди кричат его имя, бросаются шикарными букетами цветов, печатают принты на своих майках. Великое шоу, ставшее достоянием нации. Всё настолько банально. «Пятьдесят вторая ежегодная игра завершена. Все три фазы пройдены. Время сделать выбор», - вещает механический голос на весь остров. - Ч-что это? – Чонин пятится назад, наконец понимая, что обезумел. - Финал третьей фазы, - монотонно говорит Кёнсу. – Мы должны сделать выбор. И, кстати, делаем мы это уже пятьдесят второй раз. Алые таблетки – смерть. Лазурные таблетки – полная ликвидация памяти, чтобы начать всё сначала.