Рождение в пламени

Нежно обвожу контур зацелованных мной губ, разлет бровей, смотрю на черные полукружья ресниц, и мое сердце плавится и тонет в жгучей нежности. Почему моя нежность такая болезненная? Она острой иглой прокалывает мое сердце, надежно пришивая его к этому человеку. Я должен ненавидеть его. Надменный, привыкший к миру, лежащему у его ног, купивший меня, но я люблю. Люблю вопреки своей гордости и совести. Его ресницы вздрогнули, и удивительные серые глаза, полные ответной нежности, смотрят на меня. И от этого мне еще хуже. Зачем же ты, мой гордый и невозмутимый, что-то чувствуешь ко мне? Как же мне тогда уйти от тебя, когда я вижу столько же любви в твоем взгляде? Руки Хамдана обвивают мою талию, начиная двигаться знакомой дорожкой, ведущей к самой острой вершине удовольствия. Наша утренняя любовь всегда нетороплива, переполнена тягучей томностью, позволяющей прочувствовать каждое прикосновение и каждый поцелуй. Услышать каждый вздох и каждое нежное слово. Она дарит почти мучительное удовольствие, которое окутывает все тело, словно пропитывает собой каждую пору. После, утомленный, не желающий даже приоткрыть глаза, я лежу на груди Хамдана, слушая успокаивающийся ритм его сердца. Бой его сердца - вот самая сладкая и желанная для меня музыка. - Хабиби, любовь моя, как я скучал по тебе, непокорный, – тяжело вздыхает Хамдан. - Я люблю тебя, – признаюсь я, пряча запылавшее лицо, утыкаясь ему в грудь. Хамдан кончиками пальцев приподнимает мой подбородок, любуясь на румянец. - Как я не хочу оставлять тебя. Неделю, мой золотой Львенок, целую неделю я буду вспоминать, как ты пришел ко мне. Я сжался под его чуткими пальцами: - Ты уезжаешь? - Дела, мой драгоценный, я не могу отменить все и взять тебя с собой не могу. - Я буду по тебе скучать, - я еле выдавил из себя эти слова. Неделя… Мое сердце разошлось кровавыми швами. У меня была последняя неделя, когда я еще мог побыть с тобой, а потом я, если все пойдет по плану, получу свою свободу, а если нет, то простить меня ты все равно не сможешь. И я целую его, вкладывая в поцелуй плач своей души. Что же мне нужно на самом деле? Как же прав был Гайс, рассмотрев мое зарождающееся чувство еще тогда в купальнях. *** Я смотрел в бездонную синь неба, наблюдая за удаляющейся точкой вертолета. Как я не хотел отпускать его! Замерев под палящим солнцем, не мог оторвать взгляд от точки, которая стала почти невидимой. На мои плечи, мягко скользнув опустилась нежная ткань. - Твоя нежная кожа, Джарван, не выдержит такого палящего солнца, - в голосе евнуха вновь проступила бескрайняя забота. - Твои вещи перенесут в верхние покои. - Нет, - резанул я ответом евнуха. – Только посмейте прикоснуться к моим вещам! Ничего не изменится, я буду жить там же! - Но, Львенок. Господин спустит с меня три шкуры, а из четвертой прикажет сделать тебе новые ножны, если узнает, что я не позаботился о тебе, Жемчужный! -Я сказал не смей! С Хамданом я сам поговорю о том, где я хочу жить. Евнух, пожав плечами, склонил голову в знак согласия. А этот Львенок вовсе не так прост, он не хочет отдельных покоев, он хочет покоев самого господина. И евнух уважительно прищелкнул языком, оценивая ум и амбиции Джарвана. И, судя по всему, господин не будет против его просьбы. *** Я, обняв Гайса, сидел в ногах у Шамиля. Они, наслышанные о изменениях в моем статусе, отмалчивались. - Ты не передумал? – пальцы Шамиля, перебиравшие мои волосы, дрогнули. - Нет. - выдохнул я в шею Нежнейшему, пряча непрошенные слезы. – Завтра. Я позвоню Амиру, и мы начнем нашу главную игру. Хамдан улетел на неделю, и все немного расслабятся. У меня будет возможность покинуть дворец незаметно. - Хабиби. - голос Гайса от волнения просел. - Еще не поздно все отменить. - Нет! - выдохнули мы с Шамилем синхронно. И Гайс, смирившись с нашим решением, еще крепче прижал меня к себе. - Мне без вас все равно не жить, пусть все будет по воле Всевышнего. Кто знает может, так и надо? – согласился он. *** Не выдержу! Закусив губу, я стараюсь подавить в себе рвотные позывы. По моему телу ползут чужие пальцы, впиваясь в кожу, как клещи. Я вздрагиваю от этой невыносимой похотливой ласки, слезы обжигают мои глаза, и с губ срывается стон. Мне жарко дышит в ухо Амир, вызывая желание подхватить свои сай и распотрошить это тело, перерезать каждое сухожилие прикасающихся ко мне пальцев. Я почти с упоением воображаю, как бы сделал это. Но вместо этого поддаюсь на встречу, выдыхая вопрос за вопросом. И Амир, испепеленный своим желанием, не думая, отвечает. Я облегченно вздыхаю, получив ответы на все волнующие меня вопросы, и улыбаюсь мигающему красному глазку видеокамеры, замаскированной в стене, отталкиваю его. Подхватив кинжалы с пола, направляю острие в его обнаженную, покрытую бисеринками пота грудь. Он тяжело дышит, и нервный смешок срывается с его губ: - Хочешь поиграть, сладкий, ну не томи меня уже. Ты и так водил меня столько времени на поводке своего желания. - Нет, Амир, игры закончились. - И я слегка нажимая на сай, прокалываю его кожу, морщась от брезгливости. - Теперь начнется другая игра, но по моим правилам. - Чего ты хочешь, Львенок? - все еще не веря, смеется Амир. - Таир. Называй меня моим именем, брат. И взгляд Амира моментально трезвеет: в нем уже нет и следа похоти, он прожигает меня ненавистью. - Продажная шлюшка, значит, ты все помнишь! - Ты помог мне вспомнить. И тебя, и твою мать. Интересно, что скажет Малик, когда увидит снятый мной фильм? Взгляд Амира моментально побежал по комнате в поисках камеры. Он подхватил стул и швырнул его в стену, догадываясь, с какого ракурса я снимал происходящее. Найдя камеру, он с остервенением швырнул ее на пол и растоптал. -Бессмысленно, Амир. Сигнал передает изображение на монитор, который находится не в этой комнате. Так что фильм сохранен и готов к отправке, и если через час я не введу пароль, блокирующий отправку, то Малик получит возможность узнать о том, как его сын проводит время и с кем. - Чего ты хочешь? - Амир на удивление быстро взял себя в руки. Все же из него бы получился достойный сын своего отца, не вмешайся судьба, с горечью подумал я. - Мне нужно три паспорта, возможность тайно покинуть страну и разумеется деньги. Амир удивленно посмотрел на меня: - Все? - Все, Амир, мне не нужно твое наследство. Жаль, что тогда мне не верил никто. Но сейчас я позволю себе роскошь недоверия. Через три дня в это же время ты оставишь требуемое здесь. Иначе… ты уже знаешь, что произойдет. Терять мне нечего, как ты понимаешь, - с горечью я обвел свое тело руками. - Вот тут, - я кинул на кровать пакет. – вся информация. Поторопись: у тебя меньше трех дней на выполнение плана. - Это невозможно! - Амир растерянно смотрел на меня. - На изготовление паспорта уйдет не меньше недели. - Реши проблему! Я и так долго ждал! – хлопнув дверью, я сбежал по лестнице вниз к ожидающему меня автомобилю. Забившись в угол салона, я пытался унять колотившую меня дрожь. Как говорилось в моей прошлой жизни? Скрестить пальцы на удачу? *** Через неделю, стоя в аэропорту в очереди на посадку, я отчаянно трусил, не веря, что задуманное нами сбывается. Столько раз оно должно было рухнуть от нашей безграмотности и нерешительности. Столько раз наш детский план должен был раскрыться но, видимо, Всевышний все же решил дать нам шанс? Я, улыбаясь, нашел взглядом Гайса, переодетого девушкой, жавшегося к Шамилю, который, затесавшись в группу студентов, делал вид, что он один из них. Я еще раз кинул взгляд на свое отражение в зеркальное перекрытие стоек и ухмыльнулся. Остриженный наголо, покрытый темным автозагаром, я был похож на пережаренного туриста, а не на жемчужину из гарема Хамдана. Хамдан! И улыбка стекла с моего лица. Не думать! Потом, когда я стану свободным. Когда покину эту страну с палящим солнцем и плюющую на современные законы, я разрешу себе думать о нем. Но не сейчас, в одном шаге от заветной мечты. Не сейчас! Я не позволю себе сейчас умирать от желания вернуться к нему! Я сжимал узкую ладошку Гайса. Тот держался из последних сил: его трясло, расширенные зрачки почти полностью затопили глаза, а побледневшие губы дрожали, едва удерживая истерику. Шамиль же с жадным удовольствием оглядывался вокруг, он, словно малыш в парке аттракционов разрывался от желания все сейчас и немедленно потрогать. Когда за спиной остались и побег, и сутолока аэропорта, и за нашими спинами закрылась дверь недорогого отеля, Гайса прорвало, он, всхлипнув упал на руки Шамилю, беззвучно рыдая. Шамиль, поглаживая по голове Нежнейшего, смотрел на меня в растерянности. Я подсел рядом, мягко убирая мокрые прядки, прилипшие к заплаканному лицу. Обнял мелко дрожащее тело и, укачивая, шептал о том, что все будет хорошо, о том, что все у нас получится. Верил ли я в это? Верил! Искренне и горячо. И впитывая мою уверенность Гайс, расслабившись, задремал, но встать и сменить неудобную позу я не посмел. Не посмел вспугнуть такой хрупкий покой. За окном темнело. Вечер, переливаясь всеми оттенками розовато-серого, наступал на город, меняя скромный наряд на яркое черное платье с алой каймой заката. Шамиль завороженно стоял у окна. - Как же здесь долго наступает вечер… Там день сменяет ночь с такой быстротой, что не успеваешь полюбоваться на закат. А тут он, как будто красуясь, неспешно разворачивается перед тобой. Я, покачивая Гайса, думал о том, что не чувствую и сотой доли того восторга, которое испытывает мой друг. Я скорее, как Гайс, хочу сбежать назад. И загонял эту мысль как можно глубже. *** Мы сняли небольшую квартиру и потихоньку врастали в эту жизнь. Гайс, как ни странно, адаптировался лучше нас. Не прошло и недели, как он, мягко растягивая гласные, певуче выговаривал слова. Шамиль, впав в детский восторг, мог часами гулять по городу. Наслаждаясь его просторами и своей свободой, в его сознании он как-то сросся с его родными местами. Он говорил что, не смотря ни на что, между его родиной и городом есть что-то общее: ты так же всего лишь маленькая часть вселенной. Но свободная часть. Парадоксально, но хуже всего приходилось мне. Я чувствовал тут свою инородность, мне не хватало тепла, не хватало красок, насыщенных ароматов, не хватало тягучей томности и неспешной размеренной мудрости. Не хватало серых глаз. Но я, загоняя тоску поглубже, улыбаясь какой-то кривой улыбкой, старался жить. Старался помочь Гайсу научиться не опускать стыдливо взгляд перед мужчинами и удержаться от желания закрыть лицо. Научиться смотреть на незнакомых женщин без страха наказания и стыда. Научиться незаметным, но важным мелочам. Все это мучительно напоминало мои первые дни в доме Малика. И я мысленно благодарил своего мударэс, обладающего почти безграничным терпением. Шаг за шагом мы входили в эту жизнь и избавлялись от навязчивого страха быть обнаруженными.