Утро июня

       Появление кудрявого мальчика на тренировках в спортзале стало частым явлением. Сначала на Владимира кидали косые взгляды, а кто-то и вовсе прямо спросил, каков смысл присутствия парня тут. Но увидев грозный взгляд, советующий замолчать, стушевался и поспешил откланяться. Затем верный зритель на скамье стал поводом для улыбок и усмешек. Уже никто не ругался, все пускали добрые шутки, перебрасывались фразами с Сергеем, кто-то специально даже выделывался на тренировках, а потом получал от капитана недовольный пинок или подзатыльник. Парень быстро стал родным команде: он и полотенце подаст, и похвалит, и подбодрит, и зачитает стихотворение во время отдыха, и шутит ради общего веселья. Есенину тут нравилось.

Тут весело.

Тут свободно.

Тут ему все рады.

       Не сказать, что Сергею не были рады на уроках, на олимпиадах, да даже просто в коридоре. В каждом уголке школы хоть кто-то, да был рад видеть поэта, был рад похлопать ему по плечу и перекинуться парой фраз. Но только тут, с ними он чувствовал себя по-настоящему свободно.        Маяковский скоро привык к появлению этого солнца в зале. Сначала было непривычно тренироваться под чужим взором. Затем это вошло в привычку, а сейчас губы спортсмена часто трогает лёгкая улыбка, когда в очередной раз в гнетущей напряжённой тишине раздаётся шокированное «Обалдееееть». Маяковский раздражался, когда парниша ловил его в коридоре между уроками с радостными криками, привлекая к ним ненужное внимание. Казалось бы, разные классы, не найдёт. Ан-нет, что ни перемена, так «друг» уже стоит в дверях, яро махая рукой. Спустя полторы недели Владимир, безусловно, привык, хотя всё равно было не очень доволен излишним вниманием.        Такое внимание к спортсмену не осталось незамеченным. Кому-то было всё равно, кто-то радовался этой ситуации. Но кому-то это совсем не нравилось. И это были близкие друзья Сергея. Времяпровождение немного сократилось, из-за чего те были недовольны. Конечно, они ведь лучшие друзья, а их душа компании проводит время с «этим двухметровой шпалой, которая и слова-то "поэзия" не знает»! Парни молча скалили зубы, кидали косые взгляды на этих двоих, всячески отвлекали внимание друга, но ничего не выходило.

Но в какой-то момент их терпение лопнуло.

***

- ЕСЕНИН! - грозный крик порядком удивил и даже напугал всегда весёлого и радостного Серёжку. - Да, Макс? - развернулся тот к однокласснику. - Мы должны поговорить. - Мы уже разговариваем, - солнечно улыбнулся мальчик.        На ссору двух друзей развернулись все. Нечасто увидишь их схватки. Обычно Есенин цапался с противоположным классом, со старшими, с младшими, с одноклассниками, но не с «братанами». Маяковский стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Интрига. - Не дури, Серёга! Что это такое?! - Что именно? Я тебя не понимаю! Что за претензии? - Всё ты прекрасно понимаешь! - выкрикнул Максим, хватая поэта за грудки. - Не хватай меня так! - вырвался Есенин. - Знаешь же, что терпеть не могу! - А мы, - он обвёл рукой всю компанию, - значит, должны это терпеть?! - Да о чём ты?! Либо объясняй, либо проваливай! У меня есть дела поважнее ссор! - Конечно! Как же! Именно по этому поводу и надо поговорить. Ты вечно носишься за своим Маяковским, ходишь к нему на тренировки, а на нас забил болт, да?! Кто твоя братва, забыл?! - Я с вами тоже провожу время! Я вам уделяю времени столько же, сколько и ему! - Серёжа будто бы оправдывался перед родителями. - Почему вы устраиваете скандал? - Потому что ты носишься с ним так, будто он - твой единственный друг. А он - ничего не стоящее говно. - Повтори, что ты сказал, - нахмурился поэт, подходя медленно к товарищу, очевидно, уже бывшему товарищу. - Говно твой Маяковский, - гордо заявил одноклассник. - Именно, - подтвердили ребята из компании.        Есенин схватил за ворот рубашки зачинщика. - Извинись за свои слова сейчас же, Макс. - И не подумаю. - Извинись, пока не поздно. Предупреждаю. - А чего это твой «друг» молчит, не вклинивается, не защищает тебя, а? А? Мы разве так же поступали - отмалчивались? А? А? - Извинись. - Чего ты молчишь, Маяковский?! - выкрикнул Максим. - Говно должно говорить громче!        Владимир уже собирался усмехнуться и ответить что-то в роде «Ты говоришь довольно-таки громко», как парень упал на пол, отчаянно хватаясь за щёку. Над ним возвышался Сергей. - Я тебя предупреждал, Макс, - зарычал он. - Даю последний шанс. - Да пошёл и ты, и твой Маяковский, - плюнул тот.        Есенин как с цепи сорвался. Его красивые, мечтательные, наивные голубые глаза налились кровью, а руки сжались в кулаки до побеления. Бывшие друзья сорвались первыми. Двое парней накинулись на поэта: один начал заламывать руки, а другой пытался с размаха заехать в лицо. Мальчишка вырывался, избивая колени обоих ногами, уворачивался от ударов, наступал на ноги обоим. Торговать тумаками стала не только троица: к ней прибавился и Макс. Четвёрка дралась, не щадя себя. Маяковский про себя отметил, что они уже переходят черту: драка не просто драка, а битва насмерть. Была лишь одна проблема: любопытные зрители, которых Владимир про себя назвал козлами, преградили путь к разборкам. Пока спортсмен разбирался с зомби-идиотами, Сергей имел разбитый нос, кровоточащий локоть, ссадины на лбу и щеке и раскрасневшееся то ли от ударов, то ли от возмущения ухо. - Есенин! - грозно повысил голос волейболист.        Толпа и дерущиеся вздрогнули, поворачиваясь на источник звука. Володя устрашающе медленно подошёл к компании. - Вставай. Отпустили его живо. - А если мы не.., - договорить задира не успел, потому что его смерили взглядом, обещающим девять кругов Ада.        Троица поднялась и прекратила бить бывшего друга в живот. Есенин, приподнимаясь сначала на локти, затем на колени, а после кое-как с помощью стены на ноги, утёр кровь с носа, злобно поглядывая на одноклассников. - Я мог бы и сам. - Я видел, - с сарказмом хмыкнул Владимир и повернулся в сторону двери. - Идём. - Куда? - На кудыкину гору воровать помидоры. К медсестре, идиот. - Мы ещё не закончили, - кривил рожу Максим. - Он никуда не пойдёт.        Маяковскому сейчас было совершено не до назойливых тупых баранов, которые возомнили себя правосудием. Он развернулся и хрустнул пальцами. - А по-моему, он уже спускается по лестнице в кабинет медсестры.

Поэтому остерегайся драк, где Владимир заведён. Не выживет никто.

       Сергей вздрогнул. Слова Ахматовой сами собой всплыли в голове. «Что-то мне не хочется проверять это...» Кудрявая голова слегка качнулась, сосредотачиваясь на пути до двери, и ноги, хоть и неуверенно, но сами двинулись в нужную сторону. - Трус! - услышал он за спиной. - Балабол! - Слабак!        Сзади послышался свист. Это были не те парни. Это была толпа. Та самая толпа, которая с ним смеялась, с ним гуляла и говорила ему комплименты. Эта толпа сейчас освистывала его. В горле встал ком, а слёзы предательски подступили к глазам. Стараясь не разреветься от обиды, кинутый поэт шёл к двери. - Не слушай их. Иди к двери, я сейчас, - шепнул ему Владимир, не сводя глаз с людей, которых возненавидел ещё больше.        Парень слабо кивнул, придерживаясь за стену и открывая дверь. - А с вами всеми, - волейболист посмотрел на толпу, в частности на троицу, - я позже разберусь. С каждым по-отдельности. Я запомнил.        Развернувшись, он вышел за дверь, глазами разыскивая Серёжу. Тот стоял у стены и тихо плакал. Слёзы катились градом по разодранному в кровь лицу, пощипывая раны, но униженный всеми мальчишка не обращал на это внимания. Маяковский подошёл к парню, доставая платок, который носил с собой всегда, и протягивая бедняге. Тот дрожащими от подступающей истерики руками взял его, не в силах даже утереть слёзы и кровь. Он просто смял ткань в руках, откинув голову назад. Слёзы постепенно закончились, и до сознания Сергея стали долетать вспышки боли по всему телу. - Идём. На тебе ни живого места, - прошептал брюнет.        Маяковский шёл на ступень вперёд: близко, чтобы успеть поймать при падении, и далеко, чтобы помочь сделать шаг, если станет совсем больно. В голове парня несколько раз мелькала идея уже понести на руках избитого, но тот от предложения отказался, сказав, что не такой уж и слабый. До кабинета оставались всего шагов тридцать, как вдруг Есенин прошептал, опустив голову: - Маяковский... - Да? - Мы ведь...друзья?        Тишина затянулась. Страх и отчаяние липкими тисками сжали сердце. - Друзья. Самые что ни на есть друзья, - твёрдо, уверенно ответил Владимир, серьёзно смотря на друга. - Но сейчас надо добраться до медсестры. Она поможет, чем сможет. Если не положат в больницу, а отправят домой, я провожу тебя. Идём, осталось немного...

***

- Господи! Какой кошмар! Нельзя же так драться! Сегодня же! Я сегодня же доложу об этом директору! Это же надо так! - медсестра то и дело причитала. Маяковский, которому сказали ждать за дверью, уже показалось, что её работа не лечить, а чесать языком. - Чего ты лыбишься? Локоть давай!        Есенин широко лыбился. Широко так, во все тридцать два. Насколько мог.

Друзья.

Маяковский сказал, что они друзья.