Утро июня

       Когда в Америке говорят: «Хеллоуин», все радостно смеются, тарятся тележками из супермаркетов, обходят все модные магазины, заказывают наряды, убивают часы на мейк-ап и грим. Однако Володя помнит, что он жил в России. И праздник неместный. - Тогда почему мы должны его праздновать? - устало спрашивает он в пятый раз у друга. - Потому что это весело! - снова говорит одну и ту же фразу Есенин, жуя вкусную домашнюю булочку с вареньем. - Но зачем, Серёж? Кому оно надо? Это не наш праздник. В нём нет смысла. Зачем? - Потому что это весело, - отвечает с набитым ртом парень, облизывая пальцы, испачкавшиеся в варенье. - Не говори с набитым ртом, - вздохнул Маяковский, садясь рядом на подоконник. - Глупо это всё, Серёж. - В твоих словах есть доля правды, - согласился он, отряхивая ладони из сахарной пудры. - Но ведь не всегда нужно быть серьёзным, верно? Можно и расслабиться. - Клоунада, - ругнулся Владимир. - Если тебе понадобится совет по фасону одежды, у тебя есть мой номер, - улыбнулся Сергей, соскакивая с насиженного места. - А если тебе нужен будет грим, то у тебя есть мой адрес, - ухмыльнулся он.        Маяковский действительно не понимал смысла этого праздника в России. Если Вам нужно чудо, увидев которое, Вы захотите проматериться - сельские пьянки всегда есть. А также есть бомжи. Зачем фигнёй страдать? Только лишние деньги, время и средства на ветер.

***

       Школа готовилась во всю. Дети спорили, кто в чём придёт. Учителя носились с организацией ещё больше, чем со своим праздником. Спортивные команды были недовольны, что их зал будет занят под это действо. Каждый раз тренировки срывались влетающей сюда учительницей, быстро тараторящей что-то, записывающей и убегающей. Владимиру, мягко говоря, это всё не нравилось: все разговоры были только об этом, заниматься мешали, ещё и пытались напрячь по подготовке. Есенин был в приподнятом настроении: праздник как праздник. Весело же, а остальное неважно, правильно?        Из-за всей этой суматохи Маяковский порядком нервничал. Уже соревнования на носу, а тут какой-то дурацкий праздник! Его понимали только команда да Серёжа, который готовился к поэтической олимпиаде. - Вот, Володь, послушай! - воодушевился он и начал читать.

Гой ты, Русь, моя родная, Хаты — в ризах образа... Не видать конца и края - Только синь сосет глаза. Как захожий богомолец, Я смотрю твои поля. А у низеньких околиц Звонно чахнут тополя. Пахнет яблоком и медом По церквам твой кроткий Спас. И гудит за корогодом На лугах веселый пляс. Побегу по мятой стежке На приволь зеленых лех, Мне навстречу, как сережки, Прозвенит девичий смех. Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

- Как-то слащаво, не находишь? - после которой паузы выдал Владимир, отжимаясь. - Ой, да что ты понимаешь в народной поэзии! - обиженно воскликнул оскорбленный поэт. - В вашей Грузии, поди, нет таких мест, вот и не смыслишь ничего! - У нас есть немного другое да и покрасивее. Как-нибудь возьму тебя с собой, если суваться из чемодана не будешь. - Дурак ты, Володя. - А то ж.        Дни текли невыносимо медленно. У Есенина от предвкушения болело сердце. У Маяковского тоже, но как-то больше от раздражения, нежели от ожидания чего-то грандиозного. Юный поэт готовился к выступлению, находясь в поиске лучшей позы, лучшей интонации, лучшего ракурса, лучшего костюма. Иногда спортсмену казалось, что парню надо было родится в другую эпоху. Где-то во время Российской Империи и непременно в императорской семье. Уж очень он был утончён и изящен; чего стоит одно миловидное личико - все девушки без ума. Они старались произвести на него впечатление, расфуфыриваясь как самцы павлинов во время весеннего обострения. На эти жалкие и глупые попытки Володя смотрел издалека и обязательно не вмешиваясь: уж очень было интересно наблюдать, как все эти «принцессы на горошине» пытались завоевать сердце парня, который не любит всю эту расфуфыренность, а любит естественность. Роскошь? Да. Красоту? Безусловно. Но не эти размалёванные десять раз тоналкой и прочим косметическим сбродом лица. Брюнет не отставал от друга. Он также старался ради победы.

***

       Владимир стоял и смотрел на купленную им ткань. Он совершенно не хотел идти, но если Серёжа что-то решил - легче притвориться мёртвым. На этот раз Маяковского подвели его актёрские способности, поэтому он был вынужден тащиться на это торжество абсурда. В комнату, предварительно постучав, зашла Люда. - На что так смотришь? - Костюм на школьный праздник, - вымученно вздохнул брат. - Вот оно как. Маменька, тащите нитки!

***

       Какой стыд и позор. Эти слова Маяковский ассоциировал с собой. - Дальше сам справишься? - спросила Людмила, убрав последнюю булавку. - Конечно. Спасибо вам за помощь... - Да ну. Ты же наш Володенька, - улыбнулась Ольга, поправляя ему волосы.        Сёстры удались из комнаты, и парень осмотрел себя. Белая рубашка, красный пиджак без рукавов, чёрные штаны и такие же лакированные туфли. Взяв баллончик с укрепляющим эффектом, Володя создал объём причёске и красиво уложил назад. «Сам не свой», - подумалось ему. Длинный плащ чёрно-красной расцветки ожидал своего часа на стуле. Взяв коробочку с аквагримом и всякой косметикой, Маяковский выбелил выступающие участки кожи, выразил красками скулы. Подводка сделала глаза чётче. Парень в очередной раз поблагодарил сестёр, рисуя брови чёрным карандашом. «Никогда бы не подумал, что буду красить губы», - признался сам себе он, делая свои губы яркими и рисуя на них якобы клыки. Накинув мантию и оглядев себя, Владимир сделал вывод: выглядит он как чёрт. Хотя должен был быть Дракула. Мрачный такой, Дракула-одиночка. - Володенька, какой же ты у меня красавец, - говорила мать, делая последние штрихи в аккуратности мантии. - Что Вы говорите, маменька.., - прошептал сын, явно недовольный происходящим.

***

       Народу было много. Зал хорошо украсили, не поспоришь, хотя Маяковскому было больно глядеть на родные стены. Костюм, видимо, удался: многие шарахались, завидев парня. У стола стоял Есенин в окружении девушек. Сначала Владимир застыл в недоумении, получил мини-инфаркт, а затем его губы исказились в ухмылке. Если его Дракула был мрачный, то Дракула Серёжи мог дать фору в красоте любой голливудской кинозвезде. Его красивые светлые кудри красиво были уложены назад. На теле красовалась бордовая рубашка, уже расстегнутая чуть ниже ключиц. Ну, и классика: чёрные лакированные туфли и такие же стильные штаны, правда, более обтягивающие. На одном ухе сверкнула клипса. Клыки были накладными, создавая Сергею очаровательный эффект картавости. - Ищете очередную жертву? - подошёл поближе Маяковский.        Есенин с минуту внимательно изучал его взглядом, а потом расхохотался. - А Вы, очевидно, вылезли из тени. Не растайте под светом прожекторов, мой друг.        Вечеринка была скучная. Владимир даже пожалел родственниц: они так умаялись ради его внешнего вида, а эта вечеринка и рванья из канализации не стоит. Выйдя со школы, Владимир снял мантию и своим платком стал стирать помаду и нарисованные клыки. - Ты так просто её не смоешь, - раздался голос сзади.        Сергей подал влажные салфетки. Владимир стал тереть губы усерднее, наконец смывая с себя весь этот кошмар. - Ты был прав, Володь. Вечеринка - полный отстой. - Даже с теми девушками? - Ты же знаешь, что такие мне не нравятся. Чувырлы, упавшие лицом в косметичку. Чёрт, надоело, - нахмурился блондин, начиная теребить свои кудряшки, приводя их в божеский вид. Затем он вынул накладные клыки. - Они жутко неудобные, Вов. Прям жутко. - Зачем тогда взял? - Чтобы выглядело оригинально, - юноша печально вздохнул. В этом вздохе была собрана вся вселенская печаль. - Идём. - Ты не остаёшься? - Нет, там скучно. Да и ещё без тебя - повешусь!        Маяковский ухмыльнулся. Всё-таки в сегодняшнем дне есть что-то хорошее.