Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! (с)

Сны преследовали его, терзали, разрывая в туманные клочья обрывки связных мыслей. В голове билось одно слово: «Очищение», и он совершенно бессилен что-либо предпринять, чтобы его возлюбленная семья избежала этого ненужного ритуала. Если бы он мог поделиться своей уверенностью в чейдинхольских братьях с Дланью! Но Анголим и слушать его не стал: Слышащий уже принял решение. Сны гнали его, как охотники гонят зверя, ожидая, пока тот выбьется из сил и падёт на землю, жадно хватая иссохшим почерневшим ртом воздух, полный пыли и пепла пожарищ. Сны вели его, указывали путь, указывали способ, которым можно решить всё. Но он медлил, малодушно надеялся, что произойдёт чудо. Не понимая, что это чудо он должен свершить сам. Сны торопили, оборачивались видениями наяву, и он видел перед собой не каменные стены форта, но тёмное святилище, в котором чудовищная статуя взирает на него, ничтожного, мириадами глаз. Где тени шепчут и укоряют его за промедление, за слабость, за трусость. Когда у него не осталось сил сопротивляться, Люсьен покинул Фаррагут, вымотанный собственными переживаниями и шелестом, кажется, из самой Пустоты. Он сдался, он подчинился, всё же до сих пор не осознавая всю важность такого шага. Ему казалось, что это путь в никуда, что это ничего не решит. Ему казалось так, пока Тенегрив не принёс его на границу с Чернотопьем к заброшенному входу в позабытое святилище. И будто он знал дорогу, словно уже бывал здесь, воспоминания из сновидений сливались с реальностью в единое целое, смешивались в предначертанном для этого моменте. Сомнения остались позади, отрезанные от этого места, проклятого в той же мере, что и священного. Тенегрив рычаще заржал ему вслед, словно прощаясь, а дневной рассеянный свет померк, сменившись сырым мраком заброшенного подземелья. Люсьен шёл наугад, расслабленно держа в пальцах клинок. Подарок Винсента: узкий обсидиановый кинжал, украшенный вязью рун вплетённых в него заклинаний. О, он любил это оружие! Сколько оно унесло жизней — и теперь ему уготовано последнее убийство. Ничто не сравнится с будоражащей душу и сердце картиной, когда по чернёному лезвию тягуче скатываются капли ещё горячей крови. Нет убийства приятнее, чем отточенный и верный удар кинжала. И так становится сладко, когда чувствуешь, как кинжал вспарывает броню, проскальзывает змеёй между рёбер, вгрызается в чужое сердце, забирая самое ценное — жизнь. Другие способы убийства тоже хороши: яды или заклинания, тяжёлые мечи и быстрые стрелы, но когда у Лашанса была возможность, он всегда выбирал кинжал. Самое… интимное убийство. Теперь этот кинжал послужит ему ещё раз — последнее убийство станет самым ярким. Сверкнёт рубином в венце самой Матери Ночи. — Ты, который суть есть мир и конец мироздания, услышь мою мольбу, — шептал Люсьен, спускаясь по скользким каменным ступеням. — Ты, которому ведомы все помыслы и все деяния, приоткрой завесу в миг слияния смерти с посмертием. Ты, которому принадлежит настоящее, минувшее и грядущее, вершитель судеб и творец срока. Дозволь на краткое мгновение вразумить верных детей твоих, увязших в грязи слепоты самонадеянной своей. Он не смел поднять голову, взглянуть на статую, что являлась ему во снах, и темнота вокруг сгущалась, будто подталкивая его по лестнице вниз. В пропасть или на жертвенный алтарь? — Прости меня, Отец, ибо и я слеп был в доверии своём, слеп был в верности своей непреложным догматам, — Лашанс прокрутил клинок в пальцах, взяв его обратным хватом. Это единственный путь спасти семью и обличить истинного предателя. — Прими жизнь мою, Отец. Я расплачиваюсь ей за свои ошибки и грехи моих братьев. Дозволь мне в краткий миг последнего удара сердца указать на того, кто предал верных твоих детей. Острие приставленного к груди кинжала оцарапало кожу сквозь ткань одежды, и Люсьен широко улыбнулся, только теперь обретая лёгкость мыслей. Да, это верный шаг. Одна его жизнь не стоит жизни всего Убежища, не стоит напрасного краха Семьи. Не стоит жизней возлюбленных братьев и сестёр. В конце концов, все они однажды встретятся в объятиях Матери. — В Пустоте нет боли, — тихо выдохнул он, рывком всаживая в собственную грудь верный кинжал, пронзая быстро бьющееся сердце и падая на мокрые камни изломанной куклой. *** — Итак, Очищение будет проведено Тересом в срок, я отдал приказ Лашансу уведомить исполнителя, — произнёс Анголим, глядя на кивающую в такт его словам Аркуэн. Длань, заочно похоронив ассасинов Убежища Чейдинхола, строила планы на дальнейшее развитие Семьи, словно бы не они обрекли семерых братьев и сестёр на напрасную смерть. Их неспешную беседу прервал порыв ледяного ветра, едва не затушивший свечи. Призрачный силуэт Люсьена соткался из обрывков пляшущих на стенах теней, и голос его прозвучал приглушённо: — Матье Беламон предал Братство. Доказательства вы найдёте в подвале маяка Анвила. Призрак исчез, и вновь ледяное дуновение воздуха встрепало огоньки свечей: он дождётся предателя в Пустоте. И спросит с него лично.