Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! (с)

Его, едва стоящего на ногах, бросили в сырой каменный мешок, только цепи на руках звякнули приглушённо. Люсьен врезался плечом в стену и тихо зашипел сквозь зубы, когда стражники принялись прикреплять цепи к вбитым в камень стальным кольцам. Теперь этими цепями он даже задушить себя не сможет. Придворный маг графа Голдвайна встал на пороге камеры, глядя на то, как стража фиксирует пойманного ассасина. — Жаль, что я не могу заставить тебя говорить, — негромко протянул он, формируя в ладонях заклинание. — Но ничего, мы ещё час назад послали гонца в столицу за лучшим магом Адамуса Филиды: кто как не он сможет разговорить тебя? Пытки тоже не помогли, и это было очевидно: несмотря на следы ожогов, явно сломанную руку, подсохшую на коже кровь, Люсьен не смотрел на мага, только неприкрыто усмехался и молчал. Каждый из его братьев был готов к такому итогу, если вдруг удача ускользнёт, а тюремные стены станут последним пристанищем. Жаль, что он не успел уйти как Кхиори, в вихре пламени, похоронив вместе с собой не только все секреты Тёмного Братства, но и пару-тройку стражников. Холод заклинания блокирования магии прошёлся по цепям, длины которых хватало только чтобы дотянуться до миски с баландой или сесть, прижимаясь спиной к стене, высоко подняв руки. Ему, в принципе, больше и не нужно. Он не сможет послать Семье призрачного гонца, не сможет стать себе палачом, не сможет вечно сопротивляться допросу, когда маг всё-таки доберётся до Кватча и подчинит себе его разум. Но кое-что он ещё может. Так и не взглянув ни на придворного чародея, ни на стражников, Люсьен опустился на пол, погружаясь в собственные мысли, и были они темнее, чем кромешный мрак в его камере. Стража ждала его на месте, где должна была находиться цель контракта. Это была засада, ловушка. Предательство. Никто, кроме него самого, Анголима и Матье не знал, куда он направится — значит, кто-то из них предал Братство. А Лашанс даже не может предупредить остальных о том, что в их рядах завелась крыса, и это отнюдь не Шемер. Переведя взгляд на глиняную миску с едой, Люсьен ногой пнул её к стене, и она опрокинулась, расплескав содержимое. Он всё ещё может распоряжаться собственной жизнью и выбирать свою смерть. Нет такой силы, что могла бы его вынудить предать Семью, пусть даже под пытками, пусть даже под магией принуждения. Нет — и не будет никогда. Это неприемлемо. Совершенно невозможно. Слабость накатывала волнами, отзываясь в сломанных костях, содранной коже, вывернутых запястьях. Слабость поселилась во всём теле, разделив его с холодом и болью. До Люсьена порой доносились обрывки разговоров стражи, и он знал, что гонец из Имперского города вернулся ни с чем: маг Филиды сейчас в Эльсвейре, расследует убийство сына валенвудского посла. Прекрасные новости, восхитительные! Начиная с того, что посольского сына убил сам Люсьен, а заканчивая тем, что раньше, чем через пару недель, маг не вернётся в Сиродил. За эти две недели он либо сгорит от лихорадки, либо умрёт от ран, нанесённых во время поимки и пыток, либо — от голода. Факелы в его камере не зажигали: граф Ормелиус Голдвайн считал, что такая изоляция сломит непокорного ассасина, сведёт его с ума и тот признается во всём совершённом, выдаст своих подельников. Наивный глупец! Темнота позволяла Люсьену раз за разом опрокидывать миску с едой, и пища утекала в щели между каменных блоков, оставалась лишь пустая посуда, которую забирали стражники на закате. На исходе четвёртого дня чувство голода, грызущее внутренности, притупилось, сменившись апатией, которую могла победить только молитва. И он молился, почти беззвучно шевеля растрескавшимися губами, молил о защите для братьев и сестёр, молил дать ему сил и стойкости, чтобы принять такую смерть достойно. На шестой день он не смог подняться, чтобы пнуть злосчастную миску с баландой, которая так омерзительно-прекрасно источала запах квашеной капусты. Он слабо оттолкнул её ногой, и плеск пролившейся на камни жидкости ударил по ушам набатным боем. Страшно хотелось есть, но ещё больше хотелось умереть. Стражники говорят, что маг Филиды скоро вернется в столицу и уже на следующей неделе будет в Кватче. Люсьен должен успеть. Нестерпимый холод с каждым днём пробирал всё сильнее, из него вытаскивала только лихорадка, которая расползалась от нагноившихся ран, дергая болью изнутри, натягивая неподвижные мышцы, расцвечивая нарывами посеревшую кожу. А Люсьен всё молился, уже молча, ища в молитве забвение — и находя его. Он молил Мать Ночи забрать его к себе, сменить холод голодной смерти на холод её объятий. Он молился о прозрении братьев и сестёр, молил указать им на предателя, чтобы никому из Семьи больше не пришлось проходить через то, на что оказался обречён он сам. Мысли становились всё более плавными, несвязными, плавали по кругу, как мухи в густом хмельном меду, который неторопливо размешивают ложкой. Люсьен замер, уставившись невидящим взором глубоко запавших глаз куда-то в темноту, а в его агонизирующем разуме всплывали самые яркие воспоминания за всю его насыщенную, пусть и короткую, жизнь. Он видел лица тех, кого любил, а их голоса, казалось, звучали совсем рядом. Они смеялись, звали его. Благодарили, признавались в любви, шептали слова поддержки. Он словно слышал голос самой Матери, и она звала его к себе, протягивала изъеденные столетиями ладони, тянула в объятия — такие холодные, такие желанные. И он всем своим существом тянулся к ней в ответ. — И ради ЭТОГО вы меня вызвали? Тупоголовые кретины, надо было силой запихивать в него еду, если вам нужна была информация! — Филида раздражённо пнул тощий труп у стены: кожа да кости, лохмотья поседевших засаленных волос, бурое от старой засохшей крови тряпьё. Он, должно быть, думал, что пара недель — не срок, только вот не учёл ни упрямства этого ассасина, ни его ранений, что ускорили процесс. Ну да ничего, у него есть свой информатор в Тёмном Братстве, и однажды он раскроет своё лицо, а вместе с ним и все тайны этой чудовищной гильдии убийц.