Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! (с)

— И падёт свет любви Акатоша на ваши чёрствые сердца! И засияет справедливость, и да воздастся каждому по деяниям его! — голосил посреди площади Лейавина чумазый мальчишка — всего зим десять ему, не больше. Худой, но жилистый, не чурается, видать, тяжёлой работы, хоть и просит сейчас милостыню. Длинные, почти до лопаток, волосы свалялись сосульками, сбились в колтуны. На локтях и коленях ссадины, простая серая рубаха местами порвана и испачкана бурым, словно плеть оставила на ней прореху. И лишь карие глаза горят неугасимым огнём на худом лице. — Покайтесь, ибо грядёт день расплаты за жизнь недостойную, неправедную! — Замолчал бы ты, мальчик, — участливо шепнула ему проходящая мимо каджитка, украдкой сунув в его ладонь золотой септим. — Вон уж из «Чёрного леса» косятся на тебя. — Голос мой да услышат те, кто достоин спасения, — с чувством ответил Лашанс, которому уже, признаться, надоел весь этот цирк. Иного способа весь день находиться на площади и не привлечь к себе подозрений он не нашёл, а вариант с бездомышем, прославляющим богов, показался оптимальным. — А кто решает это? Ты, что ли, оборванец? — гоготнул рядом один из бойцов «Чёрного леса», кинув ему в спину огрызок от яблока. Люсьен вздрогнул, плечи его напряглись, что не укрылось от взглядов. — Ты, может, голодный? Так угостись! Он едва успел опустить голову, спасая лицо от меткого броска, и первое яблоко пролетело мимо, расколовшись на брусчатке. Второе яблоко, гнилое и мягкое, попало ему в плечо, размазав свои приторные внутренности по и без того грязной одежонке. Третье разлетелось на несколько неровных кусков, разбившись на камнях прямо перед ним. «Где этого Галленуса даэдра носят», — раздражённо подумал Люсьен, закрывая лицо от летящих в него яблок, тёмно-бордовых, кое-где покрытых пушком белёсой плесени. Сейчас бы вытянуть кинжал из скрытых тряпьём ножен, вспороть глотку хохочущему над ним ящеру, умыться в его зелёной крови! Но сначала контракт. Когда бойцам «Чёрного леса» надоело развлекаться, они ушли, и Люсьен смог продолжить свою лживую проповедь, цепким взглядом ощупывая проходящих мимо него. Вот он! Витторио Галленус, цель, которую нужно устранить! Он поднялся с колен и, босой и грязный, побрёл вдоль улицы наперерез своей жертве. — Лишь в благочестии найдёте вы спасение! Когда золото времени иссякнет, станем мы песчинками в Его песочных часах! Не найдется ли монетки, добрый господин? И я замолвлю за Вас словечко в молитве, — обратился Люсьен к Галленусу, протягивая руку, но спотыкаясь и падая на камни перед ним. Ногу Галленуса словно что-то оцарапало и он брезгливо отшатнулся, ругнувшись. — Пошёл прочь, отребье, — процедил он сквозь зубы и ускорил шаг. — Храни Вас Акатош, добрый господин! — крикнул ему Люсьен, медленно поднимаясь на ноги и улыбаясь. Яд подействует через считаные минуты, но за этим он проследит уже под укрытием заклинания невидимости. Скрывшись за углом и торопливо прочитав заклинание, он дворами направился следить за своей жертвой. Пройдя несколько переулков, Галленус остановился, прижал руку к груди и тяжело закашлялся. Сплюнул кровь на мостовую и, удивлённо на неё посмотрев, рухнул на землю без чувств. Люсьен, не заметивший, как спало заклятье невидимости, довольно хихикнул и хотел развернуться, чтобы уйти, но тут его окутала зеленоватая магия паралича, а чьи-то руки схватили его, понесли куда-то. Потом он почувствовал сильный удар по голове — и дальше только темнота. Лашанс пришёл в себя и обнаружил, что находится в какой-то пещере, своды которой тянутся высоко вверх, почти теряясь в темноте. Он слышал голоса и сквозь головную боль едва разбирал слова: — Рассвет возгорается, братья! — раздался звонкий и чистый голос. — Поприветствуем новый день! — ответил ему нестройный хор голосов. Похолодев, Люсьен дёрнул руками, понимая, что он слишком надёжно связан, притянут верёвками к грубо сколоченным доскам — крест-накрест. Он попытался сказать хоть что-то, но не смог, рот его был замотан обрывком его же собственной рубахи, приторный запах забродивших яблок вызывал тошноту. Кто-то подхватил доски и куда-то его понёс — и Люсьен смог увидеть спину жреца и лица людей, что жадно внимали каждому сказанному им слову. — Услышьте слова лорда Дагона: «Когда вновь я ступлю на эту землю, верные из вас вознаграждены будут: вы встанете над всеми прочими смертными, навечно. А что до прочих: слабые будут отсеяны, робкие будут уничтожены, сильные будут, трепеща, лежать у ног моих и умолять о прощении». Люсьен отчаянно забился в своих путах, замычал, в расширившихся от ужаса глазах отразилось пламя факела подходящего к нему культиста. Это конец. Даэдрапоклонники, а особенно слуги Мерунеса Дагона, не оставят его в живых. — Повелитель Разрушения ждёт, — любезно сообщил Лашансу жрец, безмятежно улыбаясь. Установив факел в держатель, он поднял с пола гвоздь — грубой ковки, с пол-локтя длиной, кто-то передал ему молоток, и жрец подошёл ближе. Когда гвоздь под ударом молотка пронзил его ладонь, войдя в древесину за ней, Люсьен замычал. Когда второй гвоздь проломил кости его запястья, он судорожно дёрнулся, впиваясь зубами в тряпку, которой заткнули его рот. Вкус гнилого яблока смешался со вкусом собственной крови из прокушенных губ. Он больше не считал гвозди, больше не пытался молчать, задыхаясь сдавленным криком. «Матушка, милая Матушка… облегчи боль мою, ибо я слишком слаб телом, прими дух мой в свои объятия», — мысленно шептал он, пока по его щекам скатывались слёзы, оставляя светлые дорожки на грязной коже. И Мать явила своё милосердие: когда первый гвоздь вонзился в ногу Люсьена, его быстро бьющееся сердце остановилось. И Мать обняла своё дитя.