Under Your Tree

The warmest heart I've found I lower into the ground You always liked this place Now sleep under the tree I planted here the day When you were born (c) Sonata Arctica - Under Your Tree

Добрейшее сердце из всех, что я знал, Сегодня холодной земле я отдал. Место это всей душой ты любил, Спи же под древом, что я посадил. Взошло оно, когда ты появился на свет, Здесь свой ты встретил последний рассвет (с).

Под лопатой мерно хрустела земля. Сухие комки с шорохом разлетались во все стороны, пугая засевших в высокой траве жаворонков. Гробовщик на секунду отвлекся от копания и с удовольствием потянулся, до хруста растягивая спину. Необыкновенно жарким летом 1851 года, солнце не отпускало Англию ни на секунду. Земля высохла, растрескалась и стала рыхлой. Во время дневного зноя, как сейчас, в полях стояла тишина. Пахло сухой травой и пылью. Даже сверчки замолкали, утомленные погодой. Здесь, среди тонких молодых деревьев, едва виднелась темная черепичная крыша особняка Фантомхайв. До поместья было рукой подать – и все же в саду шелест листвы заглушал все звуки. Не слышно было ни горничных, окликающих друг друга, ни садовников с их неизменным щелканьем ножниц, ни прачек, торопящихся к колодцу за водой. Гробовщик вытянул руку и посмотрел на солнце сквозь измазанные землей пальцы. Он почувствовал, как тягучее тепло собирается на ладони и, наполнив ее до краев, стекает вниз, забираясь под засученный рукав рубашки. Удивительное лето выдалось в этом году, что и говорить. Даже ему пришлось сменить обычный черный наряд на белую рубашку и светлые штаны. Гробовщик мотнул головой, чувствуя, как горячие волосы касаются лопаток. Он так и не решился их остричь после того, как покинул обитель жнецов, хотя руки так и зудели от желания. День уже плавно перебирался в вечер, но жара и не думала спадать. Гробовщик то и дело останавливался и вытирал влажные ладони о штаны, иначе они быстро начинали скользить по древку лопаты. Как же давно ему не доводилось заниматься чем-то подобным. Обычно, когда под его руками лопата вонзалась в землю, это означало, что недавно состоялись проводы очередной души на тот свет. В этот же раз Гробовщик почти впервые за свое необъятное существование решил подарить жизнь. – Что ты делаешь? Гробовщик удивленно моргнул и, воткнув лопату в землю, обернулся на голос. Позади него, на краю вымощенной белоснежными камнями дорожки, стояла улыбающаяся Клодия Фантомхайв. Сделай она пару шагов назад – и Гробовщик бы даже ее не узнал. Хотя даже с его подслеповатыми глазами сложно было не заметить ее сизые волосы. Из-за деревьев тут показался вечно недовольный садовник Джеймс, который в своем преклонном возрасте умудрялся быть словно в нескольких местах одновременно. Особенное удовольствие ему доставляло следить за графиней Фантомхайв, которая, по его невысказанному мнению, слишком много себе позволяла в отношении посторонних мужчин. – Приветствую, миледи, – с хриплым смешком кивнул Гробовщик, лениво изобразив поклон. – Какими судьбами вас занесло в этот отдаленный уголок? За его спиной чуть поодаль зашумела живая изгородь – пронзительно зеленая, несмотря на засуху, но ее ветви Джеймсу все равно пришлось укоротить. А за ней шуршала еще невызревшая, высохшая пшеница, чьи поля раскинулись на мили вокруг. Горячий ветер трепал еще зеленые, едва тронутые золотом волны, поднимая пушистые кисти к небу. – Опять забыл, как меня зовут? – Клодия скрестила руки на груди и насмешливо-строго взглянула на него. Они были одного роста, но сейчас Гробовщик стоял босиком на траве и от того казался ниже, словно нашкодивший ученик перед учительницей. Он хрипло рассмеялся и покачал головой. – Отчего же? Он вновь бросил взгляд на редкую липовую рощу, но Джеймса уже и след простыл. Побежал, наверное, жаловаться графу на неподобающее поведение его жены. Сегодня Клодии выпал редкий случай увидеть, как в свете солнца переливаются летней зеленью глаза Гробовщика. Чтобы волосы не мешали, он завязал их в хвост, а челку убрал заколкой. Не сказать, что после нескольких лет знакомства ее одолевало сильное любопытство, но все же таким он ей нравился больше. Знакомая заколка, надо сказать. Клодия была готова поклясться, что этот прохвост стащил ее из шкатулки в спальне. Она прекрасно ее помнила, потому что иногда убирала ей волосы по вечерам, когда переодевалась ко сну. Давний подарок графа. Он преподнес ее Клодии еще в тот день, когда впервые приехал в поместье, ответив на приглашение родителей. Украшенная россыпью крохотных аметистов фигурка лебедя сверкнула на солнце, когда Гробовщик хмыкнул и начал неторопливо поправлять рукава. Клодия закатила глаза и решила, что обязательно вернет ее себе, но чуть позже. – Тогда не понимаю, как я вновь стала миледи. Ты же знаешь, как я отношусь к подобному обращению. Его используют лишь когда не в силах вспомнить имя. Клодия смотрела на Гробовщика с легким прищуром, как и всякая дама, не привычная к яркому солнцу. В отличие от него, сегодня она не убирала волосы в прическу, и ее длинные иссиня-серые волосы растрепал знойный ветер. Клодия позволила себе и другую вольность и надела легкое летнее платье, и теперь даже в обрамлении пожелтевшей от засухи зелени сада смотрелась куда более живо, чем в стенах поместья. Чуть прикрывающий лодыжки, однослойный подол из тонкого выбеленного льна мягко колыхался в такт движениям графини. – Клодия, – протянул Гробовщик и сделал шаг вперед, неловко махнув рукой. – Если граф хоть раз услышит, что я тебя так называю, представляешь, что он со мной сделает? Он представлял, как запыхавшийся и раскрасневшийся Джеймс торопливо докладывает о том, что они с Клодией беседуют в саду. И теперь граф Фантомхайв стоит у окна своего кабинета, как раз в левом крыле особняка, и высматривает их, хмуро сдвинув брови. Клодия пожала плечами и натянула губы в усталом подобии улыбки, представляя лицо супруга. Ей не хотелось думать об этом сейчас, когда удалось улучить момент и выбраться на прогулку. Но в глубине души ее всегда беспокоило нарастающее между Гробовщиком и графом напряжение, которое, как ей казалось, в один день прорвется, будто плотина. И последствия будут ужасающи. Гробовщик относился к нему с долей легкой иронии и наигранным уважением, которое он изображал лишь ради спокойствия Клодии. Ему все еще не хватало достаточно терпения, чтобы подчиняться иерархии, которую люди выстроили для себя сами. Гробовщику было чуждо поклонение кому бы то ни было, а особенно графу Фантомхайв, которому не доставало духу даже защитить честь жены перед распускающими слухи слугами или же просто выставить его вон. Стоило графу только заметить на подъезде к воротам знакомую черную фигуру, он поджимал губы и удалялся в кабинет. Гробовщик являлся ему досадной помехой и очередным напоминанием, что Фантомхайву не удалось удержать титул Цепного Пса. При всем уважении к его наследию, королева Виктория предпочитала работать с его супругой, Клодией. – Ты в самом деле опасаешься человека? – Не человека, а твоего супруга, – спокойно уточнил Гробовщик. – Мне следует уважать его, если я забочусь о твоем благополучии. – Да, именно ради моего благополучия ты пришел на званый вечер с косой, – тихо хмыкнула Клодия. После нескольких лет сотрудничества, Гробовщик стал слишком похожим на человека, и графиня то и дело забывала, кто он на самом деле. Но когда они только встретились, ее то и дело пробивала благоговейная дрожь перед его силой. – Конечно, ведь ему не стоило запрещать мне приходить на этот вечер, – улыбнулся Гробовщик и перевел взгляд на видневшийся под воздушной тканью платья живот. Со дня на день Клодия должна была принести в этот мир наследника семьи Фантомхайв. – И все же? Чем занят? Неужели я пропустила очередного врага? Избавляешься от следов без меня? – Я бы не лишил тебя такого удовольствия, дорогая, – хмыкнул Гробовщик и тыльной стороной ладони осторожно провел по лбу – одна из многих привычек, которую он перенял от людей. – Я всего лишь сажаю дерево. В траве чирикнул и зашуршал жаворонок, заметив, что Гробовщик прекратил копать. Осторожная птица выпорхнула из зарослей мышиного горошка и села на свежую кучу земли, не сводя с них внимательного взгляда. Из-под комьев медленно выполз сморщенный розовый червяк, потревоженный Гробовщиком. Жаворонок довольно раздулся, ожидая плотный ужин. – Дерево? – недоверчиво переспросила Клодия и шагнула с дорожки в траву, вспугнув бабочку. – Тебе мало сада, который разбили в поместье при прадеде моего супруга? Зачем нам еще одно дерево? Клодия посмотрела вдаль, на колышущиеся поля, и, помедлив, добавила. – К тому же, здесь не самое удачное место. Ты забрался в самый дальний угол сада, где почти никого не бывает. – Сад есть, но это совершенно другое, – Гробовщик отряхнул руки и вновь ухватился за нагретый солнцем черенок лопаты, которая так и норовила упасть. Жаворонок испуганно чирикнул и поспешно скрылся в траве. – Мне неведомо, чем руководствовался тот почтенный садовник, но в каждом поместье должен расти дуб. А у вас прежде его не было. – И мы прекрасно обходились без него, – с тихим смешком Клодия подошла ближе, рассматривая завернутый в тряпье саженец. Гробовщик очень часто делал вещи, смысл которых был ей непонятен. Сначала, когда Клодия истово верила в его божественную силу, она видела в его действиях особый замысел, постичь который ей не дано. Но позже она осознала, что Гробовщик всего лишь таким образом пробовал человеческую жизнь на вкус. Иногда ему нравилось подражать кому-то. Гробовщик с огромным удовольствием читал приключенческие романы, которые стопками лежали в его лавке в самых неожиданных местах. Как-то раз он несколько недель просил Клодию научить его фехтовать «по правилам». Когда она начала его расспрашивать, оказалось, что Гробовщик прочитал за один день роман начинающего писателя Дюма «Учитель фехтования» и внезапно решил, что это занятие ему придется по душе. Клодия не удивилась бы даже, если бы Гробовщик научился делать сальто на лошади. Склонив голову, она со снисхождением во взгляде наблюдала за его новой забавой. На бледных ногах Гробовщика блестели влажные зеленые следы от травы, и Клодии, чувствующей, как тонкие чулки вновь начали стягивать голени, вдруг стало ужасно интересно: каково это, ходить босиком. – Дуб – это символ долголетия и процветания, – продолжал неторопливо объяснять Гробовщик, углубляя яму. – Крепкими корнями он прочно держится за землю, намертво врастая в нее. Так и ваш род множится и крепнет год от года. Когда тебя не станет, Клодия, твои внуки будут приходить к этому дубу и помнить тебя. Потому что он станет живым свидетелем всему, что происходит в поместье Фантомхайв. Клодия едва заметно улыбнулась и осторожно дотронулась до молодых листьев, которые еще не выгорели под солнцем и не потеряли свой насыщенный зеленый цвет. – Не верится, что из такого крошечного прута вырастет огромное дерево. – А разве не чудо, что это крошечное создание в твоем животе вырастет в будущего графа? – Гробовщик наконец-то закончил с ямой и отбросил лопату. – Или графиню. Не смотри на меня так, я не предсказатель. – Так значит, это мальчик? – Клодия прищурилась, чувствуя, что Гробовщик случайно сказал что-то, чего ей знать еще не следовало. На душе вмиг стало легче. Беременность протекала слишком тяжело, и она беспокоилась, что это единственный наследник, которого она сможет подарить семье. Если вправду родится мальчик – это бы весьма облегчило ей жизнь. Гробовщик с легкой досадой выдохнул и покачал головой. Ветер подхватил белоснежные пряди его хвоста и потянул за собой. Ни разу прежде ему не доводилось определять, кого женщина принесет в этот мир. Гробовщик сомневался, под силу ли это ему, но почему-то его охватывала твердая уверенность, что Клодия носит будущего графа. Возможно ли, что это бесконечное множество умерших при родах женщин оставили на нем свой отпечаток? – Значит, родится мальчик. – Клодия дотронулась кончиками пальцев до живота и улыбнулась. – Хорошо бы ты оказался прав. – Дорогая, я не сказал, что это мальчик. – Гробовщик шагнул к ней поближе и тут же оглянулся по сторонам. Почему-то его не покидало ощущение, что за ними вновь наблюдает любопытный Джеймс. – На самом деле, я не хочу, чтобы ты расстроилась. Если родится девочка, то на нее ляжет груз неоправданных ожиданий матери. – Для меня неважно, будет то мальчик или девочка. – Клодия вздохнула и спрятала лицо в ладонях. – Я мечтала лишь стать матерью. Ты должен понимать, что мальчику будет проще. Клодия замолкла, не в силах продолжать. Ей не хотелось пробуждать к себе жалость; более того, ее положение сейчас было весьма завидным, гораздо выше того, что пророчила ей мать с малых лет. Ее уже давно не было в живых, но ее голос словно въелся в рассудок, методично оценивая все вокруг. Больше всего Клодии бы хотелось родить сына, потому что дочь ждало бы все то, через что прошла она сама, ее мать и все знакомые женщины. Бесконечное, бескрайнее одиночество. Поместье, где день ото дня дверь в покои открывает лишь гувернантка, строго следящая за каждым шагом. Где нельзя выйти и поехать в город просто так, потому что юная девушка без сопровождения не может показываться на людях. При этом, участь замужней женщины в большинстве своем ничуть не лучше. – Впрочем, неважно, – она едва заметно улыбнулась. – Рождение детей – это счастье, дарованное нам свыше. – Ничего не могу сказать по этому поводу. Но слышал, что именно так вы, люди, и говорите, – пожал плечами Гробовщик и сделал шаг назад, намереваясь вернуться к работе. – Но если ты вправду считаешь, что дитя способно спасти тебя от одиночества, то лучше бы тебе хорошо это обдумать. Дети быстро растут, а с момента, как он покинет чрево, твоим он больше никогда не будет. – Я и слова не говорила об одиночестве, не стоит строить домыслы, – рассеянно отозвалась Клодия, потирая поясницу. Зародившееся еще в детстве одиночество до сих пор неумолимо преследовало ее. Ждало, свернувшись в уголке спальни, куда не приходит супруг. Таилось в долгих летних грозах, когда размывало всю дорогу, и неделями приходилось оставаться в поместье. Оно и вправду отступило, едва Клодия узнала, что беременна, но слова Гробовщика вновь его пробудили. – Я знаю одиночество, когда вижу его. – А ты много знаешь об одиночестве, да? – Клодию внезапно сразила острая жалость к себе, словно иголка застряла где-то в груди. Гробовщик, к ее досаде, был совершенно прав. Но даже пара лет, свободных от одиночества, ей бы помогли. – Дорогая, как ты думаешь, почему я ушел от жнецов? Видеть их надоевшие лица больше не мог! – Гробовщик хихикнул и добавил. – Я предпочел одиночество и не пожалел. – Одна лишь мысль об одиночестве мне претит. Но это – часть моей жизни. – Разве даже со мной ты чувствуешь себя одиноко? Клодия склонила голову набок, обдумывая. – Не всегда. Но мне не дает покоя мысль, что ты свободен уйти. В любой момент ты можешь сказать, что более не намерен приходить сюда и заниматься глупыми делами людей. Гробовщик по привычке улыбнулся, обнажая все зубы, но в его улыбке уже не было того тепла, с которым он приветствовал Клодию. – Когда ты рядом, оно отступает. Но ты не можешь быть рядом всегда, – тихо продолжила Клодия. – Есть вещи и страшнее одиночества. Над Клодией закачались-затрещали ветви старой липы, и она от неожиданности сделала шаг вперед, встав почти вплотную рядом с Гробовщиком. В траве застрекотал сверчок и тут же затих за мерным шорохом пшеницы. От Гробовщика пахло сухой землей. Он смотрел ей прямо в глаза и его обычно чуть самодовольный взгляд сейчас был наполнен беспокойством. Клодия протянула руку и кончиками пальцев осторожно коснулась шрама на переносице. Гробовщик не был человеком, но в его стремлении скрыть от посторонних глаз шрамы чувствовалось что-то от людей. – Что же может быть страшнее одиночества? Гробовщик прикрыл глаза, мазнув светлыми ресницами по щекам. Он остро чувствовал, как Клодия ведет пальцами до кончика носа, а потом спускается к губам. Кожа на них потрескалась от жары, и чужое прикосновение опалило горячим пламенем. Такое простое и вместе с тем совершенно новое ощущение ласки. Совсем стертое из памяти проявление нежности и заботы. Гробовщик еле заметно выдохнул и мягко прижался губами к подушечкам чужих пальцев. Быть может графиня и была права. Ее теплое прикосновение отдавалось в каждом уголке его тела, потому что бесчисленное количество лет никто не решался дотронуться до Гробовщика. Он не всегда был одинок, если подумать. Дело лишь в том, что жнецы были неспособны удовлетворить его потребность в любви, которая была им совершенно чужда, и Гробовщик все равно глубже погружался в бесконечный мрак одиночества, которое никто из департамента не мог понять. Клодия нежно коснулась другой рукой его щеки и вновь спросила. – Ты так и не ответил. Не открывая глаз, опасаясь сдвинуться хоть на дюйм, он еле слышно выдохнул, касаясь губами мягкой белой кожи. – Страшнее всего неизбежно терять тех, кто тебе дорог. Он почувствовал, как дрогнули пальцы Клодии, на которых ему удалось запечатлеть невинный поцелуй. Такой, что даже Джеймс не смог бы его упрекнуть в чем-то недостойном. В этот миг, наполненный такой редкой лаской от другого существа, сердце как никогда сжималось от болезненного предчувствия конца. Лишь крохотный миг своей жизни Гробовщик проведет с Клодией. Настанет день, когда ее теплые руки, доброе сердце и длинные синие волосы скроются под тяжестью земли. Он знает это. И она тоже знает. Клодия никогда не плачет, но в подобные моменты всегда сжимает ладони в кулаки и стискивает зубы до скрипа, удерживая слезы на месте. – Пока я здесь, я обещаю быть с тобой, – прошептала она, и Гробовщик мягко улыбнулся, распахнув глаза навстречу печальному взгляду, влажному от слез. – Не плачь, дорогая. Глупый старый жнец не стоит слез миледи. И, наверное, это мне стоит пообещать, что я буду с тобой. Как же странно звучало от Гробовщика слово «старый». Клодия не сводила взгляд с его бледной ровной кожи, которую никогда не расчертят следы времени, и думала, что едва ли ей дано понять, какую долгую жизнь он прожил. – Меня зовут Клодия, – упрямо повторила она и тихо засмеялась, осторожно снимая слезы с ресниц кончиками пальцев. – Опять забыл! – Ага, – кивнул Гробовщик и, отступив на шаг, наклонился к саженцу. – Я не хочу, чтобы ты думала, что я в любой момент могу от тебя уйти. Я останусь с тобой, сколько бы тебе не было отмерено лет. А этот дуб будет напоминать тебе о моих словах. В небе над ними белоснежный журавль возвестил о приходе вечера.