Дьявол

мне не обязательно было запоминать имя каждого офисного клерка в нашем штабе. этим людям были чужды убийства и проворачивания секретных миссий. они просто отвечали за бумаги и были одними из тех важных шишек в городе, которые помогали нам делать самую "приличную" работу, естественно, в замен на предоставленную защиту. но эти самые большие дяди имели свой авторитет только среди таких же больших дядь, где-то в стеклянных высотках йокогамы. здесь же они представляли из себя ровным счётом ничего, потому что портовая мафия не была частью йокогамы. мы были обособленной преступной единицей. город давал лишь ресурсы и задания. именно поэтому с ними можно было не церемониться и, заходя без стука, кидать очередную кипу бумаг на стол, что я только что и сделал. порой меня волновал вопрос о том, был ли я на самом деле грозным в делах мафии, но размазнёй рядом с Ним*, или эти пешки настолько бесили меня, что даже из такой тряпки я мог становиться воплощением учителя. по коридору гулял ветер, пробирающий тело до мурашек. здесь было холодно в любое время года, а я ненавидел холод. на следующий день, что отличался от предыдущих разве что числом и упавшими градусами, я торопился как мог. сегодня по телефону мне сообщили, что мори-сенсей ждёт меня по какому-то делу, и это было действительно странно. странно потому, что обычно с ним разговаривал Дазай-сан, а потом вся информация переходила непосредственно ко мне. неужели он хотел сказать мне то, что Осаму не должен был услышать? спуск, поворот, чернота и смрад подворотен, которые вели меня к штабу. всё как всегда, но мне было страшно. паранойя никогда не отпускала моё существо полностью. вообще, не думаю, что с такой работой её хоть у кого-то не было. это та жизнь, которой пугают маленьких детей. и та жизнь, что с огромной вероятностью станет единственным вариантом для таких же беспризорников, которым когда то был я. от этой мысли хотелось выть, хотя эмпатия никогда не была моим доминирующим чувством. человек, мирно сидящий в своём дорогущем кресле, больше походил на хозяина викторианского замка, чем на знаменитого главаря портовой мафии. блаженная улыбка, что казалось никогда не сходила с его губ, таила за собой миллионы самых разнообразных планов и идей о поддержании нашего дела на плаву. и не дай бог кто-то попытается копаться в мыслях господина мори. для того, чтобы занять место лидера, такому педанту пришлось замарать руки в крови. предыдущий босс всё равно к чертям бы угробил тогдашнюю мафию, если бы его не угробили раньше. о да, этот человек был слишком умён, хитёр и изворотлив, с лёгкостью подняв с колен бизнес и зарекомендовав себя как настоящего гения и отца всех беспризорников. если даже дазай-сан и не боялся его, то по крайней мере глубоко уважал, скорее всего, считая этого человека своим единственным авторитетом. его имя я бы не забыл и под страхом смерти. — что-то не так, акутагава? — выдернул меня из размышлений привычный бархатистый голос, от чего я слегка встрепенулся. — почему вы так решили, мори-сенсей? — неужто меня читали как открытую книгу абсолютно все люди высшего ранга? контроль, рюноскэ, только контроль. не позорь самого себя хотя бы с ним. — просто ты очень напряжён. расслабься и присядь, пожалуйста. — мужчина жестом указал на стул напротив. как бы мне не хотелось быть бесчувственной машиной для убийств, я не мог не удивляться тому, что заслуживаю к себе такого отношения. причём прекрасно понимая, что мори-сенсей не строил из себя ангела, а наоборот, просто был крайне вежлив и учтив, я не реагировал нормально ни на что, кроме Его убийственного тембра. опустившись на стул, взгляд упал на точно такой же пустовавший стул рядом. — ты наверняка знаешь о чём пойдёт разговор, не так ли? — обычно после подобной фразы следовал допрос с престрастием. но его не будет, потому что это был чужой метод. я сглотнул. — на самом деле нет, сенсей. тот лишь театрально хлопнул себя по лбу и на пару мгновений о чём-то задумался. — ты очень ценный сотрудник, акутагава. — он проницательно посмотрел мне в глаза парой красных огней. — а ценных сотрудников нужно поощрять, ты согласен? и не успел я прокрутить сказанное у себя в голове, как он продолжил: — я был действительно слеп и теперь очень жалею. без тебя и твоей силы мы бы никогда не подчинили себе выскочек из других предприятий. ты держишь в страхе буквально всю йокогаму, я вижу твоё лицо на плакатах чаще своего. — рассмеялся мори-сенсей, наконец делая взгляд чуть менее пытливым. мозг отказывался соображать, выдавая только самые пугающие варианты. либо это очень несмешная шутка, либо меня сейчас убьют, ибо такую хвалебную речь обычно читают перед роковым выстрелом. я не заметил как стал инстинктивно отодвигаться назад. — но?... — никаких но! если слеп я, то у меня есть запасные глаза, понимаешь? я не понимал. липкий пот стекал по моей спине, а воротник давил на горло. какой, мать мою, контроль, когда кровь стынет буквально от минуты этих непонятных разговоров. выдохнув, мне пришлось через силу подавить подступающий приступ кашля. нет, нет, нет. тревога, в последствии равнялась моим бешеным конвульсиям и разодранному горлу. только не сейчас, только не при нём. лёгкие блокировали новые попытки дышать. вершиной к нарастающему фиаско послужили два коротких стука в дверь, из-за которых сердце пропустило два аналогичных удара. я молил бога, чтобы этот калейдоскоп эмоций не выражался на моём лице, потому что подобное выглядело бы жалко. и пугающе. — а вот и глаза! — торжественно прозвучало где-то за пеленой мой грядущей истерии. — входите. голова будто самостоятельно повернулась влево, открывая взору желанный выход. — доброе утро, мори-сан. — спокойный тон, ни напряжения ни ледяных ноток. — и тебе доброе утро, акутагава. — гость чуть поклонился, одаривая меня взглядом голубых глаз. — ...и вам, чуя-сан. — промямлил я, неловко поправляя ненавистный воротник. копна рыжих волос быстрой вспышкой пронеслась в поле зрения. теперь пустующий стул был занят. я представления не имел о том, что происходило в эту самую секунду. внезапное чувство, что не имело названия, поглотило разум целиком и полностью, как тогда в лифте. из не связанных между собой догадок выбивалась только одна единственная, поражающая меня истина. я больше не задыхался.